Суббота, 16 Декабрь 2017, 09:32
Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Журнал Юрислингвистика
Наш опрос
Оцените качество новостей на нашем сайте
Всего ответов: 126

 Степанов, В.Н. Прагматика спонтанной телевизионной речи / монография / – Ярославль : РИЦ МУБиНТ, 2008. – 248 с.

 Степанов, В.Н. Провоцирование в социальной и массовой коммуникации : монография / В.Н. Степанов. – СПб. : Роза мира, 2008. – 268 с.

 Приходько А. Н. Концепты и концептосистемы Днепропетровск:
Белая Е. А., 2013. – 307 с.

 Актуальный срез региональной картины мира: культурные
концепты и неомифологемы
– / О. В. Орлова, О. В.
Фельде,Л. И. Ермоленкина, Л. В. Дубина, И. И. Бабенко, И. В. Никиенко; под науч ред. О. В. Орловой. – Томск : Издательство Томского государственного педагогического университета, 2011. – 224 с.

 Мишанкина Н.А. Метафора в науке:
парадокс или норма?

– Томск: Изд-во
Том. ун-та, 2010.– 282 с.

Статистика

Онлайн всего: 6
Гостей: 6
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск

Кемерово


Новосибирск


Барнаул

Сибирская ассоциация
лингвистов-экспертов


Cтатьи

Главная » Статьи » Статьи » Статьи

Заметки о лингвистической экспертизе 2 (экстремизм и утрата искренности)

А.А. Смирнов

Заметки о лингвистической экспертизе  2  (экстремизм и утрата искренности)

 

Восемь лет назад я благодушно посмеивался над возможностью появления понятия преступный текст и над тем, что экспертам-лингвистам в скором времени может достаться несвойственная им роль третейского судьи в общественных конфликтах[i], а зря, не надо было так неосторожно шутить. Потому что первая версия закона об экстремизме уже была опубликована, а еще через пару лет мне довелось поучаствовать в разработке психолого-лингвистической методики по экстремизму, правда, только на начальном этапе, в конечный вариант мои тексты не вошли.

 

По независящим от авторского коллектива причинам эта методика пока не опубликована[ii], хотя ее предварительная версия прошла довольно широкое рецензирование. Я не буду возражать на замечания рецензентов, хотя некоторые из них касались тех положений, на которых я когда-то настаивал и продолжаю настаивать. Мне хотелось бы еще раз поговорить о другом, о тех проблемах, которые, как мне кажется, пока не удалось убедительным образом разрешить.

 

Поэтому еще раз повторю тезис, на котором настаивал несколько лет назад и продолжаю настаивать сейчас: экспертную методику по работе с экстремистскими текстами (а) написать нельзя, тем не менее (б) написать ее нужно, хотя, конечно, бог свидетель, (с) совершенно не хочется. О том, как поднять опущенный член парадигмы и снять противоречие между «нельзя» и «можно», я, собственно, и попытаюсь сказать ниже[iii].

 

О дефектных понятиях и невнятных текстах

 

Основная проблема с исследованием текстов на предмет экстремизма возникает благодаря нечёткости и ненаучности самого понятия экстремизм в понимании законодателя, правоприменителя и общества в целом[iv]. Экспертная практика показывает, что под понятие словесного экстремизма подпадает целый пучок совершенно неоднородных высказываний. Неоднородность имеется и в объектах «вражды» (от рас и национальностей до неопределённых групп людей, объединённых неопределённым же понятием «социальная группа»), и в авторах высказываний (от политических деятелей до анонимных посетителей блогов и форумов), и в общественной оценке криминальности этих деяний. Экстремизмом называют сейчас всё, что преследуется 282-й статьёй УК и пока менее одиозной, но более зловещей 280-й статьей, а также  отдельным от них одноимённым ФЗ, кроме того, в экстремизме подозревается множество высказываний, так или иначе затрагивающих честь и достоинство представителей государственной власти. Поэтому далее по тексту понятие экстремизм я буду употреблять не в содержательном, а в том самом местоименном (отсылочном) значении, в каковом оно заслуженно оказалось благодаря узусу, который, как известно, и определяет норму.

 

Неоднородность объектов и нечёткость относящихся к ним формулировок в совокупности с многочисленными расширительными толкованиями приводит к тому, что юридическое понятие экстремизма (совершенно закономерно) не укладывается в рамки научного понимания, а оказывается в области политических пристрастий и мод. Неудивительно, что «словесный» экстремизм, в отличие от других «словесных» преступлений и правонарушений, не имеет чётко выраженных собственных  признаков и  регулярно смешивается с другими юридическими понятиями. С одной стороны, это понятия чести, достоинства и деловой репутации, отличающиеся тем, что они имеют конкретного носителя – человека или организацию, которого(-ую) можно опозорить, оскорбить или оклеветать (в форме сообщения заведомо ложной негативной информации). С другой стороны, это составы подстрекательства и организации преступления, а также мотивы более тяжких преступлений. Все перечисленные явления отличаются тем, что между ними и преступлением имеется ясная причинно-следственная связь. Экстремизм же (как словесное преступление и/или правонарушение) является преступлением без жертвы, имеет формальный состав, а его связь с реальными действиями считается неопределимой.

 

Тем не менее в лингвистических публикациях, посвящённых экстремистской тематике, постоянно предпринимаются попытки объяснить суть «словесного» экстремизма через аналогии или противопоставления с юридически более чёткими и «научными» понятиями клеветы, оскорбления и подстрекательства. Этот способ объяснения, порождающий известную путаницу, остаётся, однако, одним из самых эффективных, поскольку экспертная практика не готова настолько решительно отказаться от научного понятийного аппарата, чтобы органично воспринять как свою часть чисто политическое явление.

 

Нежелание заниматься экспертным обслуживанием экстремистской тематики объясняется регрессивностью антиэкстремистского законодательства. Мировая юридическая практика движется в противоположную сторону, к отмене любых преследований за высказывания, не имеющие непосредственной связи с какими-либо криминальными действиями и понесенным в их результате конкретным ущербом[v]. Напротив, в нашей стране, экспертам поневоле приходится заниматься научным обеспечением повторения юридических задов, что, конечно, как любая нецелесообразная в перспективе работа, профессиональной радости не приносит. С другой стороны, экспертная практика по делам об экстремизме находится в таком запущенном состоянии, что нередко вредит, а не помогает судебно-следственной деятельности, так что приводить ее в порядок и тратить на это время, рано или поздно, все равно придется.

 

Можно сказать, что лингвистическая экспертиза экстремистских материалов регрессивна вдвойне, в том числе она регрессивна и в смысле условного возраста адресатов экспертиз. Как мы помним, соответствующие статьи УК, например, касающиеся национализма и расизма, существовали и в советское время, только экспертизы, касающиеся объяснения смысла спорных текстов, по соответствующим делам не назначались[vi]. Экспертизы не проводились и по текстам, содержавшим антисоветскую агитацию и пропаганду. Следователи и судьи отлично понимали их содержание без экспертизы, но после перестройки почему-то вдруг утратили эту способность, перестали понимать смысл газетно-журнальных статей и переложили эту задачу на лингвистов. Лингвистам пришлось начать заниматься непривычной для них работой - объяснять смысл понятных текстов. Такой работой обычно занимаются не лингвисты, а их младшие братья, школьные учителя словесности, но работают они не с взрослыми грамотными людьми, а с детьми.

 

Вообще говоря, когда речь идет о непонимании текстов, лингвистов чаще всего зовут на помощь в двух случаях. Во-первых, когда текст написан на неизвестном языке. Имеется в виду та ситуация, когда текст написан на иностранном языке, и та ситуация, когда он написан на своем языке, но на малоизвестном его наречии, либо отображает малоизвестный понятийный аппарат, чаще всего устаревший или субкультурный. Лингвист может перевести текст с молодежного или профессионального жаргона, объяснить смысл текста, написанного на древнем или символическом языке[vii].

 

Когда суды сталкиваются с делами о защите чести, достоинства или деловой репутации, их затруднения еще можно как-то объяснить, эти понятия в современной культуре относятся к полузабытым. По крайней мере, в датированном 1848 годом тексте словаря В.И. Даля слова честь, достоинство и репутация употребляются (в толкованиях и примерах) в три раза чаще, чем в датированном 70-ми годами прошлого века четырехтомном Словаре русского языка[viii]. Надо полагать, что степень их актуальности (и проработанности) для советской культуры, которой мы наследуем, тоже была значительно ниже, чем для культуры второй половины 19 века. Тем не менее, хотя в современных текстах значения слов честь и достоинство практически неразличимы[ix], эти значения еще не настолько утрачены, чтобы требовать вмешательства лингвистов. Что касается того же национализма, то нельзя сказать, что представления о нем сильно изменились с советских времен.

 

Во-вторых, лингвистов зовут на помощь в том случае, когда, хотя код (язык) сообщения понятен, утрачен тот объект, о котором идет речь, и решить, реален он или виртуален, из-за отсутствия экстралингвистических данных оказывается затруднительным. Это не только художественные тексты, но и о тексты исторические, мемуарные, политические, которые по прошествии времени бывает трудно отличить от художественных, либо от позднейших подделок. Так или иначе, лингвисты иногда занимаются реконструкцией утраченной во времени или пространстве реальности[x]. Однако в нашем случае непонимание вызывают современные общественно-политические тексты, написанные на общепонятном языке, чаще всего посвященные общеизвестным событиям и персонам, так что экстралингвистической информации у читателей в достатке и вроде бы ничего реконструировать не требуется.

 

Методом исключения мы приходим к выводу, что непонимание у судебно-следственных работников вызывают отнюдь не материалы экспертизы, то есть не проверяемые на экстремизм высказывания. Объектом их непонимания является экстремистское законодательство, по которому они должны оценивать событие преступления и в том числе некоторые тексты. Иными словами, законодательные акты об экстремизме написаны настолько невнятно, что исполнительные органы, суд и следствие, просто не способны их осознанно применить. Поэтому они, не стесняясь, перекладывают эту задачу на экспертов-лингвистов. Вначале они вместо вопросов к экспертизе присылали экспертам полный текст закона об экстремизме, со временем стали ограничиваться отдельными его фрагментами, на первый взгляд относящимися к речевой деятельности.

 

Законодатели, которые принимали закон об экстремизме, тоже не всегда его понимают. Этот факт можно проиллюстрировать на примере дискуссии двух депутатов Госдумы, С. Абельцева и Г. Гудкова[xi]. Если немного упростить их высказывания, получается, что они объясняют его смысл противоположным образом. С. Абельцев считает, что закон об экстремизме защищает власть от излишне ретивого общества, Г. Гудков напротив считает, что закон защищает общество от излишне ретивой власти[xii]. Иными словами, объект защиты оказывается у них прямо противоположным, но текст закона вроде бы не противоречит обоим толкованиям.

 

Действительно, в законе не назван (= отсутствует) объект защиты от данной разновидности противоправных действий (экстремизма). Читатель закона может подставить на эту незанятую позицию произвольный объект, причем значение подставленного объекта может быть различным, вплоть до прямо противоположного, - в данном случае это как власть, так и общество. Более того, речь идет об объекте с довольно расплывчатым значением. Власть и/или общество являются только носителями некоторых идей и интересов. Сами идеи, а именно некоторые общие общественные ценности (sic! невзирая на тавтологию) в нашем законодательстве вообще отсутствуют. Поэтому отечественные суды и, например, Страсбургский суд говорят на разных языках. До появления юридических договоренностей об общественной пользе или общественном благе, добром имени, демократии, свободе слова и прочих юридически значимых абстракциях нам, похоже, еще далеко[xiii].

 

Можно, конечно, сосредоточиться на оценке работы депутатов. Можно порассуждать о том, что закон появился в результате попытки совместить несовместимое, сопрячь тоталитарные и демократические представления. И указать на очевидные логические глупости, например, объяснить, что налагать запрет на обоснование и оправдание бессмысленно, поскольку они плохо различаются с разрешенным объяснением[xiv], а разрешенное обвинение самим своим существованием подразумевает наличие и возможность оправдания. Более того, можно разъяснить, что подобные запреты являются скрытым проявлением тоталитарной культуры, для которой важно не адекватное отображение реальности, а подчинение набору надуманных (нефальсифицируемых) запретов. Разъяснить, что подобные положения закона об экстремизме сами провоцируют враждебность, силой закона затыкая людям рот.

 

Можно сосредоточиться на попытках рационального толкования текстов экстремистского законодательства[xv] и попробовать, к примеру, понять, о чем думал законодатель, вводя в УК статью 280 о призывах к экстремистской деятельности. Тогда путем сопоставления юридической терминологии, а именно терминов призыв и подстрекательство, можно прийти к лингвистически основательному выводу о том, что слово призыв употреблено не в конкретном значении речевого побуждения слушателей к противоправной деятельности (это значение передается в УК термином подстрекательство), а, по-видимому, в некотором более общем значении, не сводимом к языковым формам повелительного наклонения[xvi]. После этого можно вслед за М.В. Крозом и Н.А. Ратиновой[xvii] обратиться к истории уголовного права и обратить внимание на то, что в более старых версиях УК термин призыв употреблялся в более определенном контексте. Так, в ст. 83 УК РСФСР от 1922 года было записано следующее: Агитация и пропаганда всякого рода, заключающая призыв к совершению преступлений, предусмотренных ст. ст. 75-81, … а равно в возбуждении национальной вражды и розни, - карается… Из чего следует, что в уголовном законодательстве термин призыв был раньше близок терминам агитация и пропаганда, значение которых подразумевает навязывание взглядов, но отнюдь не сводится исключительно к прямому побуждению (подстрекательству) к действиям.

 

Далее можно заняться логико-лингвистическим анализом понятий призыв к экстремистским действиям и/или пропаганда экстремизма. Здесь будет допустима аналогия с печальным опытом применения закона о рекламе и пропаганде наркотиков. Как известно, правоприменители быстро поняли, что реклама наркотиков, то есть прославление конкретного товара и конкретной фирмы-производителя, противоречит здравому смыслу, - не успеешь отрекламироваться, как посадят. Пропаганда наркомании тоже особого прагматического смысла не имеет, это примерно то же самое, что убеждать в благотворности СПИДа. Было несколько судебных процессов, когда рекламу наркотиков пытались усмотреть в названии водки (Канабис), в рекламной рецептуре чая или в изображениях листа конопли на футболках, но в конце концов пришли к выводу, что речь идет не о рекламе наркотиков, а о рекламе товаров с помощью наркотиков как общеизвестного соблазнительного зла, что законом не запрещено.

 

Собственно, с пропагандой экстремизма происходит похожая история. Здравомыслящие люди понимают, что убеждать кого-либо в том, что взрывы автобусов или захват заложников – это общественно полезное дело, бессмысленно и небезопасно. А попытки усмотреть пропаганду экстремизма в цитировании (распространении) в прессе высказываний Ахмеда Закаева или Доку Умарова так же нелепы, как претензии к цитированию других враждебно настроенных к нашей стране политиков. Понятно, что когда (в светском обществе) человека считают врагом и даже юридически признают террористом, его не лишают из-за этого права на публичные высказывания, а (светскую) прессу никто не обязывает его высказывания игнорировать.

 

Неясность и противоречивость законодательства приводит к тому, что для квалификации деяния как экстремистского суду недостаточно здравого смысла и общего знания (освобождающего от доказывания) как в советские времена. А эксперты, которых суд привлекает как бы для разъяснения непонятного, не имеют права квалифицировать деяние, но, тем не менее, фактически делают это, поскольку кроме них больше некому. Вредное явление экспертократии в данном случае логично переходит в абсурд. Обвинение по статьям, в которых само событие преступления можно установить только с помощью специальных познаний и никак иначе (то есть только специалист может сказать, совершил ли подсудимый преступление или нет, а сам подсудимый на момент деяния этого определить не мог принципиально), – юридический нонсенс[xviii]. Но разрешение этой абсурдной ситуации находится вне компетенции эксперта, а компетентный законодатель, очевидно, в этом разрешении не нуждается.

 



[i] Смирнов А.А. Заметки о лингвистической экспертизе (менталитет юристов и лингвистическая ментальность): http://www.textology.ru/article.aspx?aId=154

[ii] Методика разрабатывалась на базе лаборатории судебной лингвистической экспертизы РФЦСЭ при МЮ РФ, однако так случилось, что два года назад директор РФЦСЭ тяжело заболел и был уволен, финансирование научных работ прекратилось, а в январе 2011 года лаборатория была закрыта и ее сотрудники из РФЦСЭ ушли. Попытки найти грантовые деньги под завершение методики ни к чему не привели. Работу над методикой уже на общественных началах (син.: за бесплатно) продолжили О.В. Кукушкина и Т.Н. Секераж, редакторскую работу выполняла Ю.А. Сафонова. На данный момент методика завершена, существует в рукописном варианте.

 

Год назад новое руководство РФЦСЭ обратилось за помощью в ЛГУ к С.А. Кузнецову. Однако совместная работа не получилась, питерский вариант методики разрабатывался параллельно московскому и в рукописи тоже уже завершен. Кроме того, в ИРЯ РАН под руководством А.Н. Баранова и Л.П. Крысина проводятся научные работы, касающихся отдельных аспектов психолого-лингвистической экспертизы экстремистских материалов, результаты этих работ еще не изданы.

 

Перечисленные выше работы пока не опубликованы, поэтому при написании данных заметок они не учитывались. В дальнейшем я с удовольствием их отрецензирую.

 

[iii] Текст моих заметок был отредактирован и существенным образом дополнен Ю.В. Зайцевой, однако она отказалась подписать их вместе со мной в соавторстве, считая лингвистическое исследование экстремизма темой (наподобие хиромантии или вызывания духов), которую не следует обсуждать в местах приличнее курилки. От споров по этому поводу в заметках осталась неуместная в претендующем на научность тексте эмоциональность, без которой читать их, наверное, было бы не интересно.

 

[iv] В общеупотребительном языке экстремизмом называют некоторое нарушающее меру качество, однако сама эта мера пока не имеет в русском языке определенного имени. На эту незанятую в лексической системе позицию претендуют и благонамеренность, и законопослушность, и добропорядочность, и толерантность и еще многие другие слова с расплывчатым или полузабытым значением. Лексическая дефектность слова экстремизм усугубляется его терминологической дефектностью – оно не имеет сколько-нибудь определенного значения и внутри юридической терминосистемы, объединяя под своим именем не имеющую внятного общего основания совокупность преступлений и/или правонарушений.

 

В русской культуре для экстремизма заготовлена некоторая когнитивная ниша. С одной стороны, негативной и конкретно исторической, она, наверное, именуется большевизм, с другой стороны, позитивной, ее имя максимализм, который Н.А. Бердяев называл главной характерологической чертой русского народа, отличающей его от других народов. Если Бердяев прав, то наложение запрета на доминирующую черту национального характера, скорее всего, чревато неприятностями. А когда русские националисты, чей национализм во многом мотивирован религиозными взглядами, называют 282 статью русской статьей, они, вполне возможно, находятся под влиянием соответствующих ассоциаций.

 

[v] Уточню: в большом диапазоне времени это, судя по всему, так. В малом диапазоне, а именно в последнее время, когда Европа столкнулась с проблемами миграции, там стали появляться возвратные движения. Трудно сказать, как будет работать уголовное преследование за непризнание геноцида армян, но соответствующую правовую норму во Франции приняли. Надо надеяться, что она окажется «спящей», как и другие идущие вразрез с общей тенденцией нормы (см. подробнее: Законы и практика средств массовой информации в Европе, Америке и Австралии. Издание 2-е. – М., 2000).

 

[vi] Справедливости ради надо сказать, что в советское время эти статьи являлись «спящими». История вопроса подробно изложена в издании: Ратинов А.Р., Кроз М.В., Ратинова Н.А. Ответственность за разжигание вражды и ненависти. Психолого-правовая характеристика. – М., 2005, с. 32 – 36. См. также: Кроз М.В., Ратинова Н.А., Онищенко О.Р. Криминальное психологическое воздействие. – М., 2008, с. 158.

 

[vii] Сюда же относятся разнообразные реконструкции модуса, когда изучению подлежит особенность того угла зрения, с помощью которого автор текста искажал (или, если хотите, творчески преобразовывал) в своих текстах или рисунках окружавшую его среду.

 

[viii] Словарь русского языка. В 4 томах. Под ред. А.П. Евгеньевой. – М., 1985 – 1988.

 

[ix] Их различие поддерживается разве что на фразеологическом уровне, да и то при обозначении физиологических явлений: о сбережении и потере девичьей чести говорят по отношению к женщинам, а о мужском достоинстве в телесном смысле  – по отношению к мужчинам.

 

[x] Классическим примером такой реконструкции является книга В.Я. Проппа Исторические корни волшебной сказки. См. также книгу Вяч.Вс. Иванова и В.Н. Топорова Исследования в области славянских древностей  или работы Г.Д. Гачева по описанию национальных образов мира, которые он делал с помощью анализа текстов литераторов тех стран, где сам никогда не бывал.

 

[xi] «Ищем выход… Антиэкстремистское законодательство против простых граждан». Эфир радиостанции «Эхо Москвы» 28.08.07г.: http://echo.msk.ru/programs/exit/54404/  Ср.:

 

С. Абельцев: «…субординацию никто не отменял. Есть действующий губернатор, который старше тебя и по возрасту, и по должности, и оскорблять, а тем более призывать к свержению действующей власти это непозволительно, то есть, это действительно подпадает под то, что вы сейчас прочитали».

 

Г. Гудков: «И тогда <шведский> министр внутренних дел, которого критиковали – как так, король без охраны, как можно так подойти к королю и оскорбить - оторвать рукав на пиджаке, кинуть тортом – тогда министр выступил по телевидению и сказал - дорогие сограждане, мы можем обеспечить безопасность короля – ни один из вас не сможет подойти, ни кинуть тортом, не сделать что-то худшее – а у них, вы знаете, были и случаи убийства высокопоставленных государственных деятелей – но тогда это будет другая страна: мы будем закрывать улицы, мы будем блокировать кварталы, будем закрывать вход и выход, введем унизительную процедуру досмотров, обысков, и тому подобное. На следующий день ни одна шведская газета, ни одна телепередача не позволила себе критиковать действия безопасности, действия внутренних дел. То есть, шведы предпочли демократизм своего общества, демократизм отношения власти и народа вот тем хулиганским выходкам и даже тем преступлениям, которые в Швеции совершались в последние годы против должностных лиц».

 

[xii] Представления Абельцева и Гудкова о взаимоотношении власти и народа являются отображением различного механизма получения этой власти. Когда власть завоевывают, берут и она держится на силе, представители власти озабочены своей защитой от народа, и законы пишутся для сохранения авторитета власти, в том числе коммуникативного. Когда власть дают, делегируют и она держится на авторитете избранников (их мудрости, справедливости и прочих ценных качествах), представители власти занимаются проблемами народа, а законы пишутся для защиты слабых и социально незащищенных, в том числе и от коммуникативного насилия.  О том, как формируется власть в нашей стране, тоталитарным или демократическим путем, лучше скажут социологи, мы можем только зафиксировать, что в словах депутатов, пишущих законы, отображается как тоталитарная, так и демократическая когнитивная модель. Как им удается договариваться между собой, бог весть.

 

[xiii] Говоря научным языком, как до Китая раком. Поскольку сколько-нибудь сложная система общественных ценностей в нашем политическом дискурсе отсутствует, не сложилась. Оригинальная своей революционной простотой попытка заменить систему ценностей на национальную идею, то есть на одну идею, ни к чему не привела, наверное, у граждан оказалось больше одной извилины.

 

[xiv] Запрещая обоснование и оправдание, мы запрещаем объяснение и накладываем (частичный) запрет на вербализацию результатов познавательной деятельности, что противоречит законодательству о свободе слова, которое является по отношению к экстремистскому законодательству более общим.

 

[xv] См., например, интересную попытку лексикографического толкования текстов закона методами группы А.Г. Бабенко:

 

… для определения понятия «оскорбления»  были соотнесены дефиниции в количестве 31 к словам: оскорбить, унизить, уязвить, обидеть, обида, язвить, издевка, осквернить, запятнать, опорочить, бесчестить, уколоть, заслужить, ядовитый, справедливость, нравственный (о боли), беспристрастный, честь, достоинство, унижение, репутация, деловой (о репутации), деловая репутация, оскорбление, унижение чести и достоинства, наличие оскорбления, оценка личности.

 

В результате была получена дефиниция понятия «оскорбление» - это ярко выраженная, заранее обдуманная, исполненная личной вражды, конкретная по содержанию отрицательная субъективная оценка (переоценка) определенной личности (личностей), т.е. небеспристрастное умаление ее заслуг, достижений, моральных качеств, что подрывает моральный престиж этой личности в собственных глазах и в глазах окружающих и по форме не соответствует общепринятым моральным (этикетным) нормам поведения в обществе и не является уместным в данной ситуации.


[xvi] Про повелительное наклонение, конечно, сказано в полемическом задоре. Лингвистика позволяет говорить о призыве более содержательно, как о речевом акте. Призыву как речевому акту посвящен раздел «Речевой акт призыва в лингвистической экспертизе текста» в книге А.Н. Баранова «Лингвистическая экспертиза текста» (М., 2007).

 

[xvii] Кроз М.В., Ратинова Н.А., Онищенко О.Р. Криминальное психологическое воздействие.  – М., 2008, с. 158.

 

[xviii] В последнее время на этом тезисе настойчивее других настаивает адвокат Г.М. Резник, но его авторитетное мнение – это еще не мнение законодателя.


СКАЧАТЬ СТАТЬЮ ПОЛНОСТЬЮ

 

Категория: Статьи | Добавил: Brinevk (03 Июль 2012)
Просмотров: 2112 | Рейтинг: 3.2/4