Понедельник, 11 Декабрь 2017, 11:37
Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Журнал Юрислингвистика
Наш опрос
Оцените качество новостей на нашем сайте
Всего ответов: 126

 Степанов, В.Н. Прагматика спонтанной телевизионной речи / монография / – Ярославль : РИЦ МУБиНТ, 2008. – 248 с.

 Степанов, В.Н. Провоцирование в социальной и массовой коммуникации : монография / В.Н. Степанов. – СПб. : Роза мира, 2008. – 268 с.

 Приходько А. Н. Концепты и концептосистемы Днепропетровск:
Белая Е. А., 2013. – 307 с.

 Актуальный срез региональной картины мира: культурные
концепты и неомифологемы
– / О. В. Орлова, О. В.
Фельде,Л. И. Ермоленкина, Л. В. Дубина, И. И. Бабенко, И. В. Никиенко; под науч ред. О. В. Орловой. – Томск : Издательство Томского государственного педагогического университета, 2011. – 224 с.

 Мишанкина Н.А. Метафора в науке:
парадокс или норма?

– Томск: Изд-во
Том. ун-та, 2010.– 282 с.

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск

Кемерово


Новосибирск


Барнаул

Сибирская ассоциация
лингвистов-экспертов


Cтатьи

Главная » Статьи » Статьи » Статьи

Проблема правды / лжи в судебной лингвистической экспертизе Н.В. Орлова

Н.В. Орлова, Омск

Проблема правды / лжи в судебной лингвистической экспертизе

(текст доклада, прочитанного  на Всероссийской научной конференции «Дискурс лжи и ложь как дискурс» (Новосибирск, 20-21 октября 2011 г.)

 

В основе исследования лежит психологическая трактовка понятия лжи, которая  скорректирована введением коммуникативного компонента:: «Ложь есть не что  иное, как намеренно созданный продукт мыслительной деятельности  человека, искаженно (полностью или частично) отражающий действительность» [Потапова, Потапов, 2006, с. 346]; «Суть лжи всегда сводится к тому,  что человек думает одно,  а в коммуникации сознательно эксплицирует (выражает) другое [Там же, с. 343].

Когда лингвисту-эксперту предлагается отвечать на вопросы, так или иначе  связанные с достоверностью высказываний разных людей, перед ним нередко возникает проблема границ профессиональной компетенции.  Наш опыт говорит о том, что заказчики судебных экспертиз нередко предлагают лингвисту роль  внимательного читателя, который должен оценить речевой материал в категориях правды / лжи, исходя  из законов логики, социального опыта и здравого смысла. В этих  случаях логика следственных действий видится в следующем: если уликой является запись речевой ситуации или текст, то они должны быть описаны специалистом по  коммуникации.

Если предложенная роль лингвистом  принимается,  то в перечень  методов исследования, как правило,   включается дискурсивный анализ[1]. Основания для признания «лингвистичности» дискурсивного анализа,  разумеется,  существуют. Современная лингвистика  в самом деле исследует «тексты, погруженные в жизнь» (широко известное метафорическое определение дискурса, принадлежащее Н.Д. Арутюновой).  Но где заканчивается дискурс-анализ? В каком объеме целесообразно включать в доказательную базу  прагматические, социокультурные и прочие  компоненты экстралингвистической среды объекта исследования – текста? Перед чем следует остановиться и сказать: вопрос не решается лингвистическими методами? Думаю, эта проблема остается субъективно не решенной для многих специалистов, которые занимаются экспертной деятельностью.

Проблема границ профессиональной компетенции непосредственно связана с  проблемой достоверности выводов в ответах на вопросы о правде / лжи. Мы привлекаем  экстралингвистический контекст в том числе потому, что поле безусловных речевых признаков лжи практически пусто. Разумеется, лингвист-эксперт располагает данными  о том, как проявляет себя лжец, в том числе лжец – фигурант следствия: подозреваемый, обвиняемый, свидетель  т.д. В исследованиях на эту тему постулируется большая диагностическая ценность невербальных компонентов речи по сравнению с вербальными; утверждается, что лживая речь опознается в сопоставлении с обычной или заведомо  правдивой; сообщается, что о лжи могут свидетельствовать прямо противоположные признаки [Асямов, 2006]. Списки признаков лжи и методики её выявления в дознавательном дискурсе предлагаются главным образом для жанра показаний [Романов, 1998; Леонтьев, Шахнарович, Батов, 1977; Ратинов, Скотникова, 1973].

Судя по  нашему опыту, практическая возможность воспользоваться имеющимися методиками выявления лжи  не слишком велика. В реальной практике лингвиста не спрашивают о лживости / правдивости показаний. С «живыми» показаниями работает юрист-дознаватель,  лингвисту они  достаются в сброшюрованных материалах дела, причем зачастую в исполнении следователя, который записывает или набирает на компьютере звучащую речь и вносит в него следы своей профессиональной речевой манеры. В этих условиях валидность каких бы то ни было  выводов будет  крайне низкой. К полноценному, казалось бы, дискурсивному материалу (а именно скрытой видео- или аудиозаписи) у лингвиста другая «претензия»: мы не знаем, как субъект коммуникации общается в обычной жизни. Данных о том, как он говорит,  когда не лжет, или нет, или недостаточно.

            В докладе представлен самоанализ фрагментов четырех экспертиз.  Речевой материал предлагается в вариантах, характеризующихся разной степенью аутентичности,  что связано с правовыми аспектами деятельности эксперта-лингвиста. Личные данные фигурантов заменены указаниями на их роли. Вопросы и ответы приведены в сокращенном варианте. Обращается внимание на следующее: разновидности привлекаемых для анализа экстралингвистических данных; относительная ценность экстралингвистических и речевых признаков лжи в структуре  доказательной базы конкретного исследования; степень уверенности вывода.

         

Пример 1. Дело о клевете

Ответчик сообщил своему подчиненному (Свидетелю), что Истец, директор предприятия, где все они работают, – уголовник, у которого в прошлом были судимости. 

Вопрос: Следует ли из представленных  для исследования материалов дела вывод о добросовестном заблуждении Ответчика?

Ответ:      Не следует.

 Речевой  материал:   

          (а) Свидетель: [ФИО ответчика] сказал мне,  что удивляется тому, как мы работаем в [место работы], которой руководит уголовник  [ФИО Истца], у которого были судимости в прошлом.

          (б) Ответчик: [Дата] я встречался со [ФИО Свидетеля], при этом передал ему документы, после чего ушел. Больше ни о чем не говорили.

          (в)  Ответчик: …Я не обращался в информационный центр УВД с запросом о получении сведений о наличии судимости Истца. Мне ничего не известно  о  судимости [ФИО Истца];

          (г) Ответчик: Я на должность не стремился. Департамент  меня назначил исполнять обязанности руководителя, а [ФИО Истца] предъявляет  ко  мне личные обвинения. Я имею  право занимать  эту должность. Я не делал собственных выводов, финансовой комиссией была обнаружена недостача на сумму…

          (д) Фрагмент приговора: Суд полагает,  что [ФИО ответчика]  высказывая свои предположения по поводу наличия у [ФИО Истца] двух судимостей, добросовестно заблуждался, при этом о ложности распространяемых им сведений не знал.

В ходе экспертизы всех материалов дела, которые попали к эксперту после решения суда,  были обнаружены противоречия в показаниях Ответчика. Обнаружилось  то, что психологи называют «проговорками».  Лгущий выдает себя информацией, которая вступает в явное или неявное противоречие с тем,  что он говорил раньше, с показаниями свидетелей, с доказанными  фактами. «Проговорка» Ответчика во фразе (г) заключается в том, что «выводы» он все-таки сделал и о них сообщил подчиненному.  Данный смысл – пресуппозиция высказывания (г): при любой другой интерпретации противопоставление собственных выводов «несобственным» (г) не имеет  смысла. Результатами текущей финансовой проверки Ответчик объясняет свою фразу, сказанную свидетелю; в каком-то смысле оправдывается.  «Проговорка» противоречит высказыванию (б), где Ответчик сообщил, что  не говорил «ни о чем».

          Противоречия в показаниях Ответчика проигнорировал судья. Фрагмент приговора (д) противоречит заявлению Ответчика (в) о том, что ему ничего не известно о судимости. Если он знал,  что судимостей у Истца не было,  но говорил Свидетелю,  что были,   то имеет место заведомо ложная информация, а не добросовестное заблуждение.   

В данном случае эксперт апеллирует к  ментальным категориям контекста  материалов дела – законам логики. Последние в большей степени инструмент юриста (адвоката, судьи), нежели лингвиста. Специфически лингвистической  в приведенном рассуждении является  интерпретация высказывания (г) на основе понятия семантической пресуппозиции. Сам факт «проговорки» не очевиден для неспециалиста. В данном случае эксперт «на своей территории», хотя собственно речевые признаки лжи оказались нерелевантными. Вывод «Не следует» является уверенным.

    

Пример 2. Дело о взятке

Вымогательство взятки у  предпринимателя преподносится как просьба о помощи государственному учреждению (закупка для него дорогостоящих товаров).  Взамен будет принято незаконное решение, в котором предприниматель заинтересован. Субъект речи – Посредник, помощник Чиновника, который руководит учреждением. Ключевыми понятиями дискурса являются этические категории: ‘обещание, просьба, помощь, вера, верить, поверить, подвести /  не подвести’.

Вопрос: Понимал  ли каждый из  собеседников предмет  разговора? Каково его  смысловое содержание?

Ответ: Оба понимали.  Взятка.

Речевой материал:

Посредник: А [Имя Отчество чиновника] мне  говорит /мне уже одни такие обещали <…>// И кто-то так же приходил,  говорил  / мы Вам поможем <…>// Он говорит /  я поверил, а они тянут и тянут/ / потом сказали что не могут//

Посредник: Потом сидит / говорит /Cлушай/  а ты с ним не разговаривал / он не подведет меня по поводу <…> а то говорит, я рассержусь // Я говорю /Не подведет /  раз он сказал / он нас когда-нибудь подводил? Я говорю / он же сказал / что оплатит счета после [число,  месяц] // Отдадим счета к [число]  / будут вопросы сняты! //Правильно я сказал?

В 1-ом высказывании Посредник передает Предпринимателю опасения своего патрона, которые основаны на прошлом опыте. Во втором – в тех же категориях помощи  учреждению обсуждается передача денег адресатом. Тональность всех разговоров доверительная: Посредник говорит об усталости Чиновника, его перегруженности и т.д. Серия подобных «доверительных разговоров» приводит к тому, что по  разным, как будто бы объективным,  причинам оказывается, что  наличный  расчет удобнее безналичного; удобнее не оплачивать счета, а принести деньги Посреднику.

Квалификация коммуникативной ситуации как взятки основывается в первую  очередь на фоновых социокультурных знаниях эксперта, которые  совпадают с картиной мира участников разговора. Граждане России понимают: в ситуации, когда чиновник «прикрывает»  нарушение закона или  внушает человеку,  что он нарушитель закона,  денежная «помощь» от нарушителя,  которая к тому же измеряется значительной суммой,  является взяткой. Таков устойчивый стереотип, апелляция к которому в экспертизе представляется вполне уместной. Использование в тексте экспертизы более традиционного лингвистического аппарата и методик – в какой-то степени фактор убеждения, рассчитанный на ожидания заказчиков экспертизы получить традиционные лингвистические аргументы. Приводятся данные толковых словарей,  где говорится,  что   ПОМОЩЬ – поддержка в чём-то;  содействие кому-н. в чём-н.; участие в чем-н., приносящее облегчение. Сообщается информация о стилистических коннотациях глагола «просить», его коммуникативной организации,  о несоответствии этой организации роли и статусу Чиновника и Предпринимателя, претендующего на незаконное решение. В экспертизу включается слово «эвфемизм» и дается его словарное толкование:  ЭВФЕМИЗМ – слово  или  выражение,  заменяющее другое,  неудобное для данной обстановки или  грубое,  непристойное. Но до того, как всё это будет написано, эксперту как члену социума ясно, что  речь  идет о банальной взятке.

 Когда мы опираемся на  социокультурные стереотипы, мы вписываем конкретный текст  в  дискурс взятки[2],  а слова «помощь,  помочь» рассматриваем как дискурсивные формулы этого корпуса текстов. Степень уверенности вывода в этом конкретном случае абсолютная. (При этом считаем необходимым сделать оговорку, что в доказательную  базу ответа на вопрос о «понимании темы разговора» вошли и другие аргументы лингвистического и экстралингвистического характера).

.

Пример 3. Дело о мошенничестве

Из материалов дела известно, что Подозреваемый открыл на имя Х. фирму по поставке оборудования, при этом  ввел того в заблуждение относительно своих истинных целей.  Фирма заключила договоры, получила крупные денежные суммы,  но ни разу не отправила продукцию. Когда мошенничество вскрылось, было  заведено  уголовное дело на Х., затем на них обоих. Из анализа аудиозаписи следует, что Подозреваемый пришел к Х., чтобы убедить того отказаться от прежних показаний и согласовать позиции на предстоящих допросах.  В своей речи он моделирует ситуации, которые якобы имели место, которые надо предложить следствию, чтобы обоим избежать уголовной ответственности. Говорящий (Подозреваемый) лжет не непосредственному  адресату (Х-у), а виртуальному следователю. Речь Подозреваемого – хрестоматийный пример конструирования воображаемой действительности. Она  насыщена известными специалистам признаками лжи:

Вопрос: Следует  ли из  содержания разговора <…> что  главную,  руководящую роль  в деятельности предприятия играл  Подозреваемый, что Х. руководствовался указаниями Подозреваемого?

Фрагменты ответа: Подозреваемый предлагает представить свою роль в деятельности предприятия как товарищескую помощь Х-у, который оказался плохим хозяйственником и которого в результате обманул какой-то  неизвестный человек.  Он  пытается убедить Х-а, что правда не нужна им обоим <…>. Из  содержания разговоров следует,  что Подозреваемый играл  руководящую роль в деятельности предприятия.

В Таблице 1. показаны речевые признаки лжи в речи Подозреваемого. Цифры в скобках  в правой колонке таблицы относятся к конкретным признакам лжи, перечисленным в левой колонке.

Таблица  1. Речевые признаки лжи.

 

Признаки  лжи

Реплики Подозреваемого

Фонетика:

(1) высокий показатель отношения времени пауз ко  времени чистой речи; паузы с последующими быстрыми фразами; маркеры пауз хезитации «э-э-э». 

Лексика: 

(2) слова-паразиты, поисковые слова «это», «то есть», «вот» и др.;

(3) употребление слов с неконкретными значениями; 

(4) употребление слов, выражающих неуверенность.

Грамматика:

(5) регулярное отсутствие грамматического оформления частей  высказывания; 

(6) незаконченность  предложений.

Семантика:

(7) неопределенность, неконкретность, стереотипность, схематичность информации,  отсутствие частностей;

Особенности текстопорождения:

(8) многократное повторение одних и тех же фраз;  

(9) затруднения в формулировании мыслей;

(10) увиливание  от ответов на конкретные   вопросы.

 

П.: Вопрос значит что еще такого (3) что мне можно  то есть (2) вякнуть// <…> То есть /  э-э / (1) находили/  нашли они ее или нет/  то есть э-э//? (1), (9)

 

П.: По бумагам ты  был  директор / можно говорить что э…/ (1) кто  угодно (3)  тебе  помогал/  хоть Николай Второй// Вопрос в том / что  если ты  допустим (4) /ты дал  показания в том  что (9)/ да/  я был  директор/ да/ вот такая произошла ситуация (3),  и меня здесь  обманули…(7) // То есть (2) проплатил (5) / вот сюда (3) отдал  договора//  С этими (3) заключил (5)/ меня они (3) обманули (7). Так же закрыли бы дело// Дело  закрыто  и все (8)/  до розыска каких-то лиц (3),   которым ты чё-то (3) отдавал (7). 

           [П. проговаривает за С. «нужные» сведения на допросе] П.: Меня били/  меня пугали/ меня заставили (7)

Х.: Кто это меня бил / кто  это меня пугал?

П.: Ну допустим//Ты должен  сказать / меня заставили оперативники дать  такие  показания/  что он /  был  это он / (9) понимаешь?

Х.: Не понимаю.

Х.: А я тебе последний перевод доверил/   где он? <…> Кто вместо  меня подрядился в банк отправить четыреста с лишним тысяч?

П.: Ну они ушли куда ушли/  то есть   э-э-э не в курсах  куда чё ушло (1), (2), (3), (10).

 

           

В речи подозреваемого есть и специфические признаки лжи, которые обусловлены объектом конструирования. Стремясь интегрировать в свой вымысел сведения, которые Х. сообщил на допросах раньше, Подозреваемый  задает  вопросы, невозможные для человека, не страдающего  амнезией:

 

П.: Значит / секретарша со  мной общалась?

П.: Вопрос/ вопрос все-таки/ куда делись  векселя?  [Вопрос П.  – не о том,  где векселя, а о  том,  что  сказал  по  этому поводу С. на допросе. Об этом свидетельствует    ответ С.]:

Х.: Я сказал / куда они делись. Я отдал всё в твоем джипе. – П: В том джипе? Мне? – Х: Я отдал этой тетке,  которую  ты привез. – П.: Тетка была? – Х.: А почему ее не было?  Ты хочешь сказать,  что  ее не было? – П.: Я ей  [следователю]  тоже говорю, что  была тетка. 

 

В ходе исследования отмечалось, что фрагменты о посторонних вещах строятся  иначе. Однако  этого материала в записи недостаточно, чтобы убедительно дифференцировать правдивую речь Подозреваемого и вербализацию им вымысла. Делая вывод о руководящей роли Подозреваемого в мошенничестве, эксперт  опирался на содержательно-фактуальную информацию разговора, которая  обрабатывалась методом построения фрейма «Деятельность предприятия». Недостаток информации достраивался по отдельным разнородным сведениям, извлеченным из текста. Оказалось значимым, что при знакомстве  Подозреваемый представился Х-у под вымышленным именем и фамилией; что Х. получал от Подозревемого зарплату и т.д. Упростили задачу эксперта и такие фразы Подозреваемого, как: «Не будем же говорить… какая была правда»; Рассказывать правду-то / плохо значит // Зачем/ смысл  какой? Как бы ты мог и без  меня//  Было  бы  всё проще.

Таким образом, эта экспертиза потребовала применения разнообразных лингвистических приемов и специальных знаний. Выявленные признаки лживой речи подтвердились реконструкцией содержания разговора в результате  фреймирования.  Фоновые  и специальные знания эксперта сформировали доказательную  базу по  принципу дополнительности.

 

Пример 4. Дело о заказном убийстве

На видеозаписях молодой человек заказывает Киллерам убийство всех своих некровных родственников с тем,  чтобы завладеть коттеджем. Киллеры – участники оперативного мероприятия, которые ведут запись. Когда Киллеры сообщают Заказчику(?)  что  дело сделано, Заказчика(?) задерживают. На допросе Заказчик(?) говорит, что он сделал предложение со  злости, не всерьез, в пьяном виде, а потом боялся отказаться, так как Киллеры ему угрожали.

Вопрос: Имеются ли в разговорах признаки маскировки его содержательных  элементов,  если  да,  то можно  ли определить значение скрытых элементов текста или их  характеристики?

Вопрос: Следует  ли из  содержания разговоров Заказчика (?) с «Киллерами», что  речь не идет о реальном совершении убийств нескольких  человек?                                                   

Фрагменты ответов:

Лингвистические признаки того,  что  «Киллеры» не являются теми,  за кого  себя выдают, в явном виде не выявлены. Оценка того, могли ли «Киллеры» совершить несколько убийств при той подготовке, которая зафиксирована на  видео- и аудиозаписях, выходит  за рамки компетенции лингвиста.

 Заказчик (?) говорит  и общается как человек, которому  в лингвистике  дана характеристика «коммуникативный типаж враль» [Панченко, 2010]. Вместе с тем характер ситуации (якобы доведенное до конца убийство нескольких   человек) не позволяет ограничиться  предположением, что Заказчик убийств(?) «играет  роль супермена». Маловероятно, чтобы психически  здоровый человек, не собиравшийся никого убивать, отреагировал на известия об убийствах фразой «Нормально всё». Вопрос  о психическом (психиатрическом) здоровье Заказчика(?) не решается на  имеющемся материале лингвистическими методами.

  

В ходе лингвистического анализа были выявлены многочисленные признаки  коммуникативного типажа «враль» в речи Заказчика (?):

 

1. Много,  охотно говорит об убийстве:

[об алиби] Мусарня – да, красиво,  хорошо, но,  во-первых <…>; во-вторых <…>

 

2. Речь  эгоцентрична, характерны  «я – высказывания», при  этом Заказчик (?)позиционирует  себя как человека компетентного в разных  вопросах:

Я знаю  / как считает  наша милиция;  Я этот коттедж строил; Я это уже все продумал,  еще год  назад… Я порвал  все связи… ; Я все просчитал, пересчитал давным-давно;  Я тебе буду объяснять  это еще не один  день /понимаешь  и штудировать  тебя / как будто  ты этот дом сам  ставил; Это очень  долго  все объяснять;  Естественно,  я знаю;

 

3. Позиционирует  себя как лидера,  в том числе  лидера в разговоре.  Использует автоцитацию:

Я тебе  говорю; Я тебе про что говорю…; Я тебе  сказал:  охотничьим ружьем… ; Здесь  маленький нюанс,  Я не прошу,  я предлагаю; Я тебе объяснял… Я тебе  объясню, кем ты туда войдешь – другом... все увидишь...; Я буду  объяснять это до тех  пор, пока каждый это не поймет; Я о каждом расскажу поподробнее; Я о каждом расскажу поподробнее. Кто, где, чё, кого. О каждом…; Я  [неценз.] сейчас чего  расскажу. Много  всяких  нюансов. Много  новостей; Сейчас я поднимаю все идеи,  все вопросы. Потом в принципе скажу свой план. 

 

4. Сообщает лишнюю информацию:

Р.: …рассказываю все темы, рассказываю всех  их манеру поведения, полностью  их  жизнь  (разговор 22.10.2009).

5. Повторяет одни и те же утверждения:

Ты один на это не пойдешь;  Ты один на это не пойдешь; Нельзя туда больше никого…Нельзя…Нельзя…; Нам это  не надо  никому,  никому; Каждый каждому <…> Это каждый каждому напишет… ; Она прожила долгую  насыщенную  жизнь; Она прожила долгую  насыщенную  жизнь.

6. Демонстрирует нарочитую манеру, говорит  «красиво», использует стереотипные выражения :

Ни в коем случае в глазах у тебя страха быть не должно; Старые дедовские фильмы о детективах;

Я сейчас развалю  ваши предположения и надежды,  а вы развалите мои; Ни одна живая душа…;

Ты знаешь кавказцев,  ты не знаешь армян; Она прожила долгую  насыщенную  жизнь; Р.: Ничто  в этом мире в принципе легко  не дается; Надо  определиться …на одном берегу; Береженого  бог бережет.

7. Использует высказывания с неопределенным содержанием:

К.: Как попасть  в коттедж?

З.: Как угодно.

К..: М-мм

Р.: Как угодно. До [неценз.] лазеек. (Дальше о лазейках не говорит – Н.О.).

8. Уходит от ответов на конкретные вопросы:

К.: Женя – кто?

З.: Женя - это конь в пальто. Никто он.

К.: Денег  у тебя нет…Что ты можешь предложить  серьезно?

З.:. Из-за денег  […неценз.].

К.: С Лялей чё делать?

З.:. Вы сейчас сами все полностью  поймете. Каждый придет к мысли сам.

 

В речи Заказчика(?) было обнаружены, пожалуй, все признаки лживой речи, которые выявлены специалистами. Более того, полученный речевой портрет «враля» как культурного типа подтвердили показания одного из свидетелей, который сообщил,  что в рабочем коллективе заказчик зарекомендовал  себя как выдумщик разных  историй,  происходивших  якобы с его  участием. По словам свидетеля,  выдуманные рассказы  Заказчика(?) преследовали своей целью внедриться в доверие к товарищам по  работе,  быть  среди них  «своим в доску» человеком –  с тем  чтобы ему доверяли, чтобы уважали  в коллективе.

Тем не менее мы не посчитали возможным ответить на вопросы следователя в полном объеме. Так, в компетенцию лингвиста не входит определение того,  могли ли «Киллеры» совершить энное количество  убийств при той подготовке, которая зафиксирована на  видео- и аудиозаписях. Это экстралингвистическая информация, которую должны осмыслять следователи и оперативные работники. Кроме того, к исследованию,  на наш взгляд,  целесообразно было приобщить психиатра. Характер  обсуждаемой ситуации (якобы «доведенное до конца» убийство взрослых  и детей) и оценка её Заказчиком(?) «Нормально всё» не позволяет ограничиться  предположением, что Заказчик(?) надел маску супермена. В экспертизе было сказано, что  вопрос  о психическом портрете  Заказчика(?) на имеющемся материале не решается  лингвистическими методами.

Выводы:

Ценность речевых признаков лжи в структуре  доказательной базы конкретного экспертного исследования относительна. Она заметно варьируется в зависимости  от общей аргументативной базы, которой располагает автор экспертизы. Сами по  себе речевые признаки лжи, как правило, не могут служить основанием для уверенного вывода.

Новые лингвистические подходы – дискурсивный анализ, фреймовый анализ – целесообразно применять в судебных лингвистических экспертизах. Эти подходы,  безусловно, оправдывают вовлечение в исследование экстралингвистических данных. Возможна опора на фоновые знания членов социума и на устойчивые социокультурные стереотипы. В то же время лингвист не может и не должен рассуждать на темы, «как бывает  и как не бывает в жизни». В конечном счёте границы компетенции лингвиста – вопрос,  который должен решаться в каждом конкретном исследовании отдельно.

Полезно создание банка дискурса лжи.  Тот материал, о котором шла   речь, можно использовать как иллюстративный в учебных курсах для студентов-юристов, психологов, лингвистов.

Литература:

Арутюнова Н.Д. Дискурс // Лингвистический энциклопедический словарь. – М.: Советская энциклопедия, 1990. С. 136-137.

Леонтьев А.А., Шахнарович А.М., Батов В.И. Речь  в криминолистике и судебной психологии. М., 1977.

Панченко Н.Н. Достоверность как коммуникативная категория. Дис…. д-ра филолог. наук. Волгоград, 2010.

Потапова Р.К., Потапов В.В. Язык. Речь.  Личность. М., 2006.

Ратинов А.Р., Скотникова Т.А. Самооговор (происхождение, предотвращение и разоблачение ложных признаний). М., 1973.

Романов В.В. Юридическая психология. М., 1998;

Серио П. Квадратура смысла. Французская школа анализа дискурса. М., 1999.

Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет: пер. с франц. М., 1996.

 



[1] В этом материале мы опираемся на две взаимосвязанные трактовки дискурса. В одной из трактовок дискурс (1) – «связный текст в совокупности с экстралингвистическими – прагматическими, социокультурными, психологическими <…> факторами; текст, взятый в событийном аспекте <…>  [Арутюнова 1990, с. 136-137]. При другом понимании, предложенном М. Фуко и разработанном французской школой дискурсивного  анализа,  дискурс (2) – массив текстов с общим социально-коммуникативным пространством, существующих  в определенный  временной период. [Фуко 1996; Серио 1999].

 [2] В данном случае имеется в виду дискурс во втором значении,  см. выше сноску 1.

Категория: Статьи | Добавил: Brinevk (07 Ноябрь 2011)
Просмотров: 2602 | Рейтинг: 5.0/1