Пятница, 19 Января 2018, 17:40
Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Журнал Юрислингвистика
Наш опрос
Оцените качество новостей на нашем сайте
Всего ответов: 127

 Степанов, В.Н. Прагматика спонтанной телевизионной речи / монография / – Ярославль : РИЦ МУБиНТ, 2008. – 248 с.

 Степанов, В.Н. Провоцирование в социальной и массовой коммуникации : монография / В.Н. Степанов. – СПб. : Роза мира, 2008. – 268 с.

 Приходько А. Н. Концепты и концептосистемы Днепропетровск:
Белая Е. А., 2013. – 307 с.

 Актуальный срез региональной картины мира: культурные
концепты и неомифологемы
– / О. В. Орлова, О. В.
Фельде,Л. И. Ермоленкина, Л. В. Дубина, И. И. Бабенко, И. В. Никиенко; под науч ред. О. В. Орловой. – Томск : Издательство Томского государственного педагогического университета, 2011. – 224 с.

 Мишанкина Н.А. Метафора в науке:
парадокс или норма?

– Томск: Изд-во
Том. ун-та, 2010.– 282 с.

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск

Кемерово


Новосибирск


Барнаул

Сибирская ассоциация
лингвистов-экспертов


Cтатьи

Главная » Статьи » Статьи » Статьи

Экспрессивные этнонимы как приметы языка вражды А.И. Грищенко, Н.А. Николина

Грищенко А.И., Николина Н.А. Экспрессивные этнонимы как приметы языка вражды // Язык вражды и язык согласия в социокультурном контексте современности: Коллективная

монография   /           Отв. ред. И.Т. Вепрева, Н.А. Купина,

О.А. Михайлова. — Труды Уральского МИОНа. Вып. 20. — Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2006. - С. 175-187.

ISBN 5-7525-1640-4

 

 

А.И. Грищенко, Н.А. Николина Экспрессивные этнонимы как приметы языка вражды

Одной из примет языка вражды служат уничижительные наименования представителей другого этноса, распространённые в жаргонах, арго, просторечии, разговорной речи. Они либо создают образ врага, либо используются как экспрессивные номинации отчуждающего характера, отражающие релевантность для говорящих оппозиции «свой — чужой»; см., например:

 

Мите, говорящему по-русски с акцентом, и самому перепадает этой необъяснимой нелюбви — нелюбви вообще, в принципе, жёсткой и раздражительной, как подслеповатый снайпер <...> Митя русский <...> Но он грузинский русский, родился и вырос в Тбилиси <...>

Всё сложно, как в дневнике шизофреника: от слова «зема», обращённого к нему, делается хорошо и уютно, но слова: «чурка», «черножопый», «косоглазый», «нерусь», — произнесённые в его присутствии, вгоняют его в краску.

(Д. Гуцко. Русскоговорящий)

 

Уничижительные номинации лиц другой национальности отражают нетерпимость говорящих, тяготеющую над ними власть предрассудков, суеверий, этнокультурных стереотипов. Они составляют, однако, лишь часть экспрессивных наименований «чужих». Эти наименования образуют в языках обширные по составу группы, единицы которых различаются по способу образования, степени экспрессивности и образности, характеру выражаемой оценки и её силе.

В западной социолингвистике для обозначения подобных лексических единиц существует термин э т н о ф о л и з м , введённый в       1944 г. А.А. Робаком в книге «A Dictionary of International Slurs», которая была переиздана в 1979 г., как сохранившая своё научное значение и не имевшая к тому времени аналогов [Roback 1979, 5]. Однако уникальный труд Робака носит скорее культурологический и социологический, а не лингвистический характер и ценен скорее широтой охвата материала более чем двадцати языков, нежели глубиной исследования собственно языковых процессов. Даже термин этнофолизм, закрепившийся с его лёгкой руки в западной науке, вводится походя, в скобках: «...disparaging allusions (or as I have named them, "ethnophaulisms”)» [Там же, 13]. Слово ethnophaulism, как объясняется в более поздней литературе [Mullen B., Rozell D., Johnson C. 2001, 231], образовано сложением корней двух греческих слов: εθνος ‘народ, племя’ и φαυλος ‘дурной, ничтожный’, — и обычно толкуется как «the blason populair, the word used as ethnic slur to refer to outgroups» [Там же], или «словесный символ и штамп, обладающий оттенками этнической нетерпимости и предубеждения к другим народам» [Пренко 2004]. Именно в такой фонетической оболочке, соответствующей английскому произношению (вместо ожидаемого греческого «этнофаулизм»), этот термин попал в русскую лингвистику, однако до сих пор встречается в русскоязычной литературе крайне редко [например: Мокшин 1991; Пренко 2004].

В западной литературе также, но гораздо реже, используется термин э к т р о н и м (ecthronym), предложенный Эриксоном [Ericson 1939]. В интернет-издании «Свободная энциклопедия Wikipedia» (http://wikipedia.org/) существует даже современный словарь разноязычных этнофолизмов — «List of ethnic slurs» (http://en.wikipedia.org/wiki/List_of_ethnic_slurs), среди которых можно найти и слова русского языка: буржуй ‘человек западного мира’, чех ‘чеченец’, чёрный, черножопый ‘выходец с Северного Кавказа, Средней Азии, Ближнего Востока, Африки и Индии’, чучмек, узкоглазый, узкоплёночный ‘монголоид’, чукча ‘представитель коренных народов Сибири и Дальнего Востока’, чухонец ‘финн, эстонец’, чурка ‘выходец из Средней Азии, Казахстана, Азербайджана, Армении, тюрк, монгол’, дух ‘афганец, чеченец’, финик ‘финн’, фриц ‘немец’, москаль, кацап ‘русский (для украинцев)’, лабус ‘литовец’, ламериканец ‘американец’, жид, безродный космополит ‘еврей’, урюк ‘выходец из Средней Азии’, зверёк ‘выходец с Кавказа или Средней Азии’.

Но справедливо ли считать, что лишь презрительными наименованиями (slurs, ethnophaulisms) ограничивается группа экспрессивно окрашенных этнонимов? И только ли по отношению к иным народам (international) они используются? Многие экспрессивные этнонимы

далеко не всегда могут быть квалифицированы как этнофолизмы, например, принадлежащие к высокому, книжному стилю: агаряне, амаликитяне, измаилитяне ‘турки и другие мусульманские народы’, галлы ‘французы’, россы ‘русские’ (в последнем случае экспрессивно обозначение собственного этноса, однако налёт книжности и торжественности несколько отчуждает его от современности, так что россы выступают в качестве некой риторической абстракции), см. также: Сразились. Русской — победитель! И вспять бежит надменный галл (Пушкин. Воспоминания в Царском Селе). Нельзя, по нашему мнению, считать, что слово хохол ‘украинец, малоросс’ обладает исключительно пренебрежительной коннотацией; в нём сконцентрирована целая гамма оценочных значений: от собственно уничижительного до ироничного и ласково-добрососедского. Используется это наименование и самими украинцами, особенно в анекдотах. Поэтому мы считаем целесообразным употребление более широкого, хотя и составного термина э к с п р е с с и в н ы й э т н о н и м , который, на наш взгляд, адекватней термина этнофолизм характеризует собственно лингвистическое, а не социальное явление.

Обращение к экспрессивным этнонимам закономерно вызывает вопросы: каковы же причины появления этих единиц в языке? когда они появляются и во всех ли языках? Что касается первого вопроса, то причины появления экспрессивных этнонимов в языке делятся на э к с т р а л и н г в и с т и ч е с к и е и собственно л и н г в и с т и ч е с к и е . Анализ экстралинвистических причин связывает исследование вопроса об экспрессивных этнонимах с решением общетеоретических междисциплинарных проблем, как-то: язык и общество (и социально-политическая история), язык и сознание (и история идей), язык и этнос (и этническая история), — взаимосвязанных между собой. Например, социальная активность определённой группы превращает её в отдельный этнос и приводит к столкновению с другими этническими группами, которые начинают осмысляться в определённых категориях и уже в языке получать определённые наименования. Возникновение в языке этнонимов невозможно без существования этносов и без этнического самосознания. Возникновение экспрессивности у этнонимов невозможно без субъективно-эмоционального отношения к этим этносам, а субъективно-эмоциональное отношение зависит от социально-политической истории и истории идей: например, одни этносы враждебны как захватчики или угнетённые народы и/или относятся к иной, враждебной, конфессии, другие же, наоборот, дружественны и единоверны.

Таким образом, со всем этим сложным и запутанным клубком экстралингвистических факторов связан и ответ на вопрос, во всех ли языках возможны экспрессивные этнонимы. Ответ однозначный: во всех, во всяком случае, во всех сложившихся и имеющих относительно широкое распространение, ибо язык сам по себе является одним из способов существования этноса. Язык — наиболее яркий признак этноса и прямо связан с этническим самосознанием его носителей. Оставив в стороне не решённую пока в рамках науки проблему единого общечеловеческого праязыка, следует признать изначальное многоязычие человечества (опять же, в перспективе исторически обозримого прошлого), а значит, и неизбежность межъязыковых контактов, демонстрировавших контактирующим группам людей их инакость, главным показателем которой служил язык.

Бинарная оппозиция «свои — чужие», «мы — они» как в сознании человека, так и в языке имеет онтологический статус, причём «чужое», имеющее отношение к «ним», изначально маркировано всегда отрицательно. «Наивный этноцентризм первобытных людей выражался в естественном представлении о своей народности, общине, себе и своём обычном поведении как о нормальном, хорошем, мудром, как о благе. Другие же народности представлялись чуждыми, глупыми, смешными, часто враждебными и настораживающими» [Клейн 2004, 160]. На начальных этапах этногенеза возникали экзоэтнонимы (чаще всего предшествующие образованию самоназваний и эндоэтнономов), в которых все «чужие», независимо от их этнической принадлежности, не различались и обладали этнофолическим значением (некоторые из них в живых языках сохранились до сих пор), ср., например: др.-греч. βάρβαρος ‘варвар, не-эллин’ (было заимствовано латинским языком с уточнением значения — ‘не-римляне и не-эллины’; см. также ниже), др.-евр. יוֹגּ goy (мн. ч. םיוֹגּ goyim) ‘племя; не-еврей, язычник’ (используется в Библии и для обозначения скопища животных или саранчи). «Подобно тому как в Греции "эллины” противопоставлялись "варварам”, так в древнем Китае "ся” (хуася) — "варварам четырёх стран света”. Хотя само по себе понятие "варвары” эволюционировало как в Греции, так и в Китае, для него в целом было характерно приписывание всем людям, не относившимся к "нашей” этнической общности, определённых врождённых свойств. Варвар — это неполноценный человек» [Крюков 1984, 10].

Этническая дифференциация экзоэтнонимов происходит на более поздних этапах этногенеза, когда уже сформировавшийся этнос начинает видеть, что «чужие» неоднородны, что они, хотя и «другие», но «разные». Экспрессивность в номинации «разных других» появляется ещё позже и связана, как правило, с активными межэтническими контактами: войнами, торговыми отношениями, колонизацией, сосуществованием на одной территории и т.п. «Исторически экзонимы обычно не имеют той экспрессивной окраски, которую они приобрели впоследствии» [Герд 2005, 53].

Однако вопрос о в о з н и к н о в е н и и экспрессивных этнонимов в конкретных языках сложен и недостаточно изучен. Обратимся к русскому языку. Когда же появились в нём экспрессивные этнонимы? Существовали ли они в церковнославянском языке русского извода и в живом древнерусском языке? Ещё В.В. Виноградов сетовал на то, что «история экспрессивных форм речи и экспрессивных элементов языка вообще в языкознании мало исследована, пути и направления их развития в отдельных конкретных языках не выяснены» [1955, 70]. С тех пор ситуация мало изменилась. Так, Г.Ф. Ковалёв считает, что в Древней Руси «никогда не было случаев презрительного обозначения народов» [1994, 285], а значит, собственно этнофолизмов в древнерусском языке не существовало. Но нами установлено, что этнофолизмы — это лишь часть большой группы экспрессивных этнонимов, трудность выделения которых в древнерусских текстах заключается ещё и в том, что у нас нет чётких критериев для определения экспрессивности лексических единиц, представленных в средневековых памятниках, особенно этнонимов. Экспрессивность высказывания в древнерусском тексте может быть выявлена при анализе лишь синтаксических конструкций — словосочетаний, предложений, сверхфразовых единств. Признаками экспрессивности здесь могут служить: образность (чаще всего проявляющаяся в функционировании со значением субъективно-эмоциональной оценки, а также сравнений), наличие риторических фигур и связанная с ними повышенная эмоциональность высказывания. Например, в «Слове о Законе и Благодати» митр. Илариона можно назвать экспрессивным (с определённой долей условности) упоминание иудеев в риторической конструкции с синтаксическим параллелизмом: «Христосъ славимъ бываеть, а иудэи кленоми; языци приведени, а иудэи отъриновени». В «Слове о полку Игореве» этноним половчинъ выступает в экспрессивном контексте: «...ни соколу, ни кречету, ни тебэ, чръный воронъ, поганый половчине!» (см. синтаксический параллелизм, риторическое обращение, оценочные эпитеты). Ср. там же: «...прострошася половци, акы пардуже гнэздо».

Богата экспрессивно-полемическими обращениями к жидовину

«Палея Толковая»: «Лютэ же твоему невэрьствию, жидовине! Горе и самохотному изволенью твоему, окааньне!» В риторических обращениях «Палеи» к жидовину при данном этнониме весьма часты эпитеты: «оканны» или «оканьныи» (окаянный), «немыслья исполнь», «жестосердыи», «погыбшии», «невэрьства исполненный», «забвенный», «не увэдавый истины», «Христовъ супостате». Экспрессивна также сравнительная конструкция с императивом: «...жидовине, не буди несмысленъ и бесловесенъ яко змий». Те же эпитеты с эмоционально-негативной окраской приложимы и к этнониму жидове (мн.ч.), и к другим этно-конфессиональным терминам: «окаяннии жидове и сквернии бесурмене (т.е. ‘мусульмане’)», «о оканнии и треоканнии жидове», «оканьнии агаряне».

Отношение древнерусского книжника к другим народам (об отношении к ним простых носителей языка можно только догадываться) зависит прежде всего от двух экстралингвистических факторов: конфессионального и политического, — тогда как собственно этнические различия ещё не имеют особого значения. Важно лишь, о враге или союзнике, православном или иноверце идёт речь. Поэтому в негативном контексте упоминаются хазары и печенеги, половцы и татары, немцы и литовцы, а также и язычники вятичи — не только враги Русского государства, но и «нехристи» вообще. В этом и состоит основное отличие в функционировании экспрессивных этнонимов в древнерусских памятниках и в современном русском национальном языке. Конфессиональные различия для средневекового книжника были гораздо важнее, поэтому можно говорить о глубоком типологическом родстве между древнерусскими этнонимами и конфессиональными наименованиями (особенно в экспрессивной их функции) и предположить экспрессивный характер отдельных лексических единиц, обозначающих вероисповедную принадлежность, — таких, как: латыны, латины, римляне ‘католики’ (см. Лаврентьевскую летопись, под 988 г.: «Не преимаи же оученья от латын, ихъже оученье разъвращено»; под 1263 г.: «...быс[ть] сэча велика надъ римляны, и изби множ[е]ство бесчислено ихъ»); ‘мусульмане’: бесермены, бесурмене, басурмане и т.д. (см. «Хожение за три моря» Афанасия Никитина:«Мене залгали псы бесермены...»), агаряне (см. «Палею»: «оканьнии агаряне»); сарацины, срацины        (см. Лаврентьевскую летопись, под 1064 г.:«...наидоша бо срацини на Палестиньскую землю»), измаилитяне (см. «Палею»: «...вы же Ъвержени измаили нарекостеся», «иноземьци измалтяны»);прилагательное поганый         ‘языческий’ (см.       «Слово о полку Игореве»:«...потопташа поганыя плъкы половецкыя»,            «поганый половчине») субстантивируется в ‘язычник’ и употребляется без определяемого слова как синоним этнического термина (см. там же: «Усобица княземъ на поганыя погыбе»). Наличие же синонимических отношений между этнонимами является одним из показателей экспрессивности одного из них. Так, «синонимические отношения в текстах порою связывают этнонимы с некоторыми другими словами неэтнического профиля — например, имеющими вероисповедальное значение (хотя нередко включавшими сопутствующие оценки). <...> термин "поганые” чаще выступал синонимическим к этнониму "половцы” (позже — к "татары”), хотя реже был приложим и к другим названиям ("литва”, "чудь”)» [Шапошников 1992, 114]. Ср.: «А Эны поганые татарове по Эднорятке взяли да вэсть дали в Хазтарахан ц[ар]ю» («Хожение за три моря»), — и: «Въ шестый д[е]нь рано приидоша поганiи ко граду...» («Повесть о разорении Рязани Батыем»).

В с л о в а р н ы й с о с т а в современного русского языка входит большое число экспрессивных этнонимов, львиная доля которых приходится на разновидности нелитературного языка. Большинство из них словарями до сих пор не зафиксировано, многие включены в специальные словари, которые и послужили нам источником для исследования (а также собственные наблюдения над живым языком и опросы информантов), как-то: уже упомянутые словари Робака и «List of ethnic slurs», «Словарь московского арго»

В.С. Елистратова [1994], «Словарь морского жаргона» Н.А. Каланова [2002], «В.И. Даль и тайные языки в России» В.Д. Бондалетова [2005], кроме того, использовались словари современного русского литературного языка, словари русских народных говоров, произведения современной русской литературы. Экспрессивные этнонимы в русском языке различаются по с ф е р е у п о т р е б л е н и я и с т и л и с т и ч е с к о й о к р а с к е , которая, как мы отмечали, в подавляющем большинстве случаев носит с н и ж е н н ы й характер и выводит эти слова за пределы литературного языка, однако существуют и к н и ж н ы е экспрессивные этнонимы: агаряне, галлы, эллины ‘современные греки’ и т.п., большинство из которых, по средневековой географической традиции, библейского происхождения. Различаются также о б щ е у п о т р е б и т е л ь н ы е (в городском просторечии) экспрессивные

этнонимы (чурка, азер, жид, косоглазый и т.п.) и о г р а н и ч е н н ы е в у п о т р е б л е н и и : по социо-профессиональным группам (жаргоны моряков, уголовников, нищих, проституток, язык офеней, шерстобитов и т.п.) и территориально, причём в последнем случае следует разграничивать два типа: диалектные экспрессивные этнонимы (зап.-укр. роси ‘восточные малороссы’ vs вост.-укр. западеньцi, ленингр. обл. чухарь ‘вепс’, пелымск. ваньза ‘манси’) и принадлежащие наддиалектному языку конкретного региона, местной разновидности просторечия. Последнее явление особенно характерно для русского языка в «национальных» регионах Российской Федерации и бывших республик СССР: они богаты редкими, « э н д е м и ч е с к и м и » образованиями, например: абэвэгэдэйцы ‘адыги’, калбит ‘казах’, карачай ‘карачаевец’, комики ‘коми’, лабус ‘латыш’, мамбет, мырк ‘киргиз, казах’, сойон ‘тувинец’, харып ‘узбек’ и др. В большинстве национальных республик России и бывшего СССР используется общее обозначение для представителей местных этносов, изначально официально-нейтральное: национал, нацмен, — возникшее в первые годы советской власти: «Прежнее название их [народов России - Н.Н., А.Г.] "инородцы” считается оскорбительным. Вводится новый термин: нацмены — национальные меньшинства. Деятели среди них — это националы, национальные работники» [Селищев 1928, 110].

Важно отметить, что к экспрессивным этнонимам — при преобладании э к з о э т н о н и м о в , обозначающих «чужих», — относится и небольшая группа э н д о э т н о н и м о в , обозначающая «своих», зачастую с не меньшим пренебрежением, чем в этнофолизмах. В русском языке это: книжн. росс/русс, разг. и простореч. русак, русачок, русачка, русопет/русопёт/русопят, русотяп, арго рузман, прибалт. русман, лифлянд. русманка, русанка (у казаков-некрасовцев), беломор. русаночек (возможно,

экспрессивным было и др.-рус., зафиксированное только в «Слове о полку Игореве», русичи). Некоторые из них первоначально обозначали жителей центральных областей России в диалектах русских субэтносов (в основном казаков), а затем были восприняты общенациональным языком (русопят).

Среди экспрессивных этнонимов происходят следующие л е к с и ч е с к и е п р о ц е с с ы : приобретение экспрессивности (жид, лях, нацмен, чукча ‘представитель одного из коренных народов Сибири’ и др.) vs утрата экспрессивности (немец, азиат ‘жестокий, некультурный, отсталый человек’), устаревание (лях, галл ‘француз’, бош ‘немец (времён Первой мировой войны)’ и т.п.) vs появление неологизмов (в последние десятилетия: блэк ‘негр’, ламериканец (из наложения комп. жарг. ламер ‘начинающий пользователь компьютера’ и американец), чехи, чичи ‘чеченцы’ и др.).

По м о р ф о л о г и ч е с к и м показателям экспрессивные этнонимы — имена существительные, состав которых активно пополняется субстантивированными прилагательными (пархатый, чёрный, уголовн. обрезанный, уголовн. широкополая ‘татарка’) и словами с невыраженными грамматическими признаками (тумба-юмба ‘негр’). У некоторых экспрессивных этнонимов не развилась форма единственного числа (в связи с чем можно предположить, что множественное число первично для этнонимов вообще), например: чичи ‘чеченцы’ (в ед. ч. употребляется обычно чех). Часть этнонимов представляет собой с о с т а в н ы е н о м и н а ц и и , см., например: безродный космополит, жидовская морда.

Разнообразны способы создания экспрессивных этнонимов. Это, во-первых, с е м а н т и ч е с к а я д е р и в а ц и я — использование метафорического или метонимического переноса, ср.: африка, шоколадка, негатив ‘негр’ (в последнем слове обыгрывается также звуковая близость начала слов негр и негатив). Во-вторых, это з а и м с т в о в а н и е , см., например: бритиш, американ, ара (от армянск. ‘иди сюда’), курат ‘эстонец’ (от эст. kurat ‘чёрт’), ниггер, харып ‘узбек’ (этимология крайне затемнена: одна из самых очевидных версий — от араб. harib ‘чужак’). В третьих, это а п п е л я т и в и з а ц и я распространённых в том или ином этносе и м ё н или фамилий, ср.: ганс, джон, мамед, фриц, рабинович, шмуль, абрам.

Наконец, это использование аффиксальных и безаффиксных способов словопроизводства. Наибольшую продуктивность в сфере образования этнонимов проявляет с у ф ф и к с а ц и я ; см., например: америкашка, итальяха, курултаец (‘башкир’), мамалыжник (‘румын, молдаванин’), макаронник. При этом используются как стилистически нейтральные суффиксы со значением лица, так и суффиксы, маркированные в стилистическом отношении, обладающие яркой экспрессивностью (-ах-, -уг-, -ух- и др.), например: фрэнчуха, еврюга, итальяха. Другой, не менее важный для образования современных экспрессивных этнонимов способ — у с е ч е н и е . Усечение само по себе выполняет в языке экспрессивную функцию, которая совмещается с компенсаторной. В результате сокращения появляются стилистически сниженные, обычно пренебрежительные наименования: азербайджанец → азер, вьетнамец → вьет, дагестанец → даг, чеченец → чех.

Отмеченные способы создания экспрессивных этнонимов могут взаимодействовать: так, например, шутливое обозначение немца карлуша    — результат апеллятивизации имени собственного Карл и суффиксации.           Экспрессивные        этнонимы      обладают       развитым

деривационным потенциалом. Во многих случаях от них образуются п р о и з в о д н ы е с л о в а : в словообразовательную парадигму входят обычно относительные прилагательные (джапан → джапанский ‘японский’, чайн → чайновый ‘китайский’), женские корреляты (офен. скес ‘еврей’ → скесовка) и дериваты с различными оценочными формантами (жидяра, жидок, жидишка, жид(ед)ёнок, жидомор, жидюк).

Особую группу в составе экспрессивных этнонимов составляют с о б и р а т е л ь н ы е существительные, ср.: нерусь, татарва, чумазия. Они образуются суффиксальным способом (в том числе и нулевой суффиксацией). В собирательных именах ярко проявляется значимое для функционирования экспрессивных этнонимов вообще нивелирование индивидуальных различий между представителями других этносов, обуславливающее присущую этим наименованиям усреднённо-отрицательную оценку «чужих» как некой нерасчленённой массы. К собирательным этнонимам близки наименования в форме множественного или единственного числа, которые недифференцированно обозначают на основе общего признака представителей разных этносов, объединяя их; см., например: чёрные, черномазые, чукча, чучмеки.

В основу экспрессивного этнонима могут быть положены различные м о т и в и р о в о ч н ы е п р и з н а к и , связанные с языковыми стереотипами, доминирующими в тот или иной исторический период. Особенности номинации представителей народов обусловлены общекультурной оппозицией «свой — чужой» и обычно отражают конфликты, существующие между этническими группами. «Конфликты способствуют складыванию стереотипов, главным образом недоброжелательных, и одновременно пользование этими негативными стереотипами национальностей закрепляет и подпитывает конфликты» [Бартминьский 2005, 178]. Стереотипы исторически изменчивы — подвижны и признаки, определяющие внутреннюю форму экспрессивного этнонима. Показательна динамика наименований немца в польском языке. Первоначально для обозначения чужого использовались названия деталей внешнего облика: płudry ‘штаны’ → płudrak, harkap ‘коса’ → harkap; позднее мотивировочным признаком служит уже распространённая у немцев пища: kartoflarz. Параллельно употребляются этнонимы, в основе которых — конфессиональный признак: luter, kalwin. «События второй мировой войны способствовали закреплению негативных элементов традиционного стереотипа» [Там же, 275].

Анализ экспрессивных этнонимов показал, что ряд мотивировочных признаков носит устойчивый характер и учитывается в номинациях представителей разных народов. Это, во-первых, ц в е т о в о й п р и з н а к : цвет кожи, волос, глаз. Так, наиболее распространённым эпитетом при описании чуди в речи жителей русского Севера было определение белоглазая; в современной речи используются выражающие ненормативную оценку наименования чёрный, черномазый. Обращение к цветовому признаку в сфере этнонимов делает релевантным противопоставление «светлый — тёмный». Отчуждающие номинации, как правило, основаны на отрицательной оценке тёмных тонов, чёрного цвета.

Во-вторых, в качестве мотивировочного признака могут выступать другие д е т а л и в н е ш н о с т и , см., например: хохол, косоглазый, узкоглазый. Образ «чужого» устойчиво наделяется особыми телесными признаками. Так, сербы считали, что у турок нет пяток, что сближало образ врага с представлениями об облике нечистой силы; у черногорцев были распространены представления о «хвостатых» турках [Вукановић 1931]. Связь представителей других этносов с нечистой силой является довольно устойчивой. В русском языке это такие обобщённые экспрессивные этнонимы, как: собират. нечисть, бесы, черти, духи (изначально душманы), кураты (хотя, возможно, связано и с омонимичным эст. междометием-ругательством, см. ниже образования типа асей), офен. скес ‘еврей’ ← ‘чёрт, бес’. Некоторые экспрессивные этнонимы мифологизируются в фольклоре, становятся вторичным образом нечистой силы: например, в Средней Азии русские родители пугают своих детей бабаём, бабайкой, чтобы те скорее уснули.

В-третьих, при экспрессивной номинации другого этноса учитываются о с о б е н н о с т и о д е ж д ы , ср.: чалма, феска ‘турок’. Однако более распространённым признаком является отношение к той или иной п и щ е , см., например, такие этнонимы, как: шашлык, колбасник, макаронник, мамалыжник, лягушатник, рис, урюк, чурек (в последнем случае возможно и звуковое сближение со словом чурка).

Для внутренней формы этнонимов важен к о н ф е с с и о н а л ь н ы й а с п е к т оппозиции «свой — чужой»: своя вера противопоставляется чужой, которая оценивается как греховная, неправедная (ср. русск. и укр. нехристь). Неслучайно в народной культуре (как и в рассмотренной нами выше древнерусской книжности) конфессиональный признак отождествляется с этническим и, напротив, этническая характеристика оказывается значимой для определения конфессии, ср.: польская вера, немецкая вера. Так, в XVII-XIX вв. в Сербии называли турками представителей разных этносов, исповедующих ислам. «Целый спектр "чужеродных” наименований представлен в названиях некрещёных детей, которые осознаются как не принадлежащие своему этносу: болг. еврейче, турко/турченче, цыганче, мохамуданче; ю.-рус. жидок некрещёный; с.-рус. лопь от "лопарь”» [Белова 2005, 80].

Столь же важным, особенно в исторической перспективе, является с о б с т в е н н о я з ы к о в о й а с п е к т отмеченной оппозиции. Чужой язык часто осознаётся как «дикий», «заумный», «непонятный», а представитель другого этноса оценивается как лицо, не способное к общению, полноценной коммуникации, ср.: др.-греч. βάρβαρος (от звукоподражания непонятной речи), русск. немец, польск. głuchoniemiec ‘немец’. В основе внутренней формы экспрессивного этнонима также может лежать воспроизведение того или иного слова или выражения, получившего широкое распространение в межэтнической коммуникации, например: асей, асейка ‘англичанин’ (устар., морск., арханг.) ← англ. I say; шваль ‘француз’ (устар., времён Отечественной войны 1812 г.) ← cheval; генацвали ‘грузин’; камай (жарг.) ‘англичанин, американец’ ← искаж. come on. Экспрессивный этноним, наконец, может представлять собой имитацию характерных для чужого языка звукосочетаний, создающую комический эффект, например: то-яма-то-канава ‘японец’.

Наиболее экспрессивными представляются этнонимы, внутренняя форма которых основана на сближении человека определённой национальности с ж и в о т н ы м , ср.: козлюня (арго) ‘еврей’, носорог (жарг.) ‘выходец из Средей Азии или Кавказа’, зверь/зверёк, сайгак, макака (устар., времён Русско-японской войны) ‘японский солдат’. Именно им особенно присуща уничижительная оценка, их употребление наиболее резко нарушает этические нормы общения.

С другой стороны, экспрессивность может проявляться в некоторых редких случаях скрыто, намёком. Так возникают этнонимы-э в ф е м и з м ы , среди которых можно выделить два типа: эвфемизмы, предназначенные для затемнения значения табуируемого слова, и эвфемизмы-перифразы, предназначенные для подчёркивания этого значения. В современном русском языке табуированию подвергается наименования только одного этноса — евреев. К первому типу эвфемизмов со значением ‘еврей’ относится составное наименование безродные космополиты, возникшее в советской печати на закате сталинской эпохи, и псевдоэтноним израильтяне, употребляющийся в языке современных СМИ (по своей внутренней форме, указывающей на государство Израиль, он, казалось бы, должен иметь значение ‘гражданин Израиля’, однако, возможно, неосознанно для самих журналистов и дипломатов обращается к библеизму народ Израиль) и соотносимый с собственно этнонимом арабы (отсюда клише-гибрид

арабо-израильский конфликт). Ко второму типу относятся слова хазары, картавые, картавоговорящие, французы (последний этноним спорадически используется в речи русских Узбекистана для обозначения узбеков; там же встречается и подобное употребление слова хохлы). В связи с осложнением межэтнических отношений в настоящее время следует ожидать роста эвфемистических образований.

Таким образом, в общих чертах рассмотренные нами особенности экспрессивных этнонимов позволяют говорить об их устойчивости в современном русском языке, равно как и в других языках, в том числе европейских, где они объявляются «вне закона», признаются «неполиткорректными» и т.п. Безусловно, большая часть данных наименований принадлежит к этнофолизмам и служит одним из самых мощных средств языка вражды, поскольку прямо именует «чужих», придавая этническим номинациям негативный характер. Однако не следует игнорировать и существование наименований более терпимых, но всё же остающихся экспрессивными. Из наличия в языке этнофолизмов нельзя также делать выводы о его нетолерантности или нетолерантности целого народа. Их нужно изучать и делать выводы о причинах их появления в языке, причём не только экстралингвистических, но и собственно языковых, когда экспрессивные этнонимы определяются самой с и с т е м о й языка.

 

ЛИТЕРАТУРА:

Бартминьский Е., 2005. Языковой образ мира: очерки по этнолингвистике. — М.: Индрик.

Белова О.В., 2005. Этнокультурные стереотипы в славянской народной традиции. — М.: Индрик.

Бондалетов В.Д., 2005. В.И. Даль и тайные языки в России. — 2-е изд., испр. — М.: Флинта: Наука. Виноградов В.В., 1955. Итоги обсуждения вопросов стилистики // Вопросы языкознания. № 1. Вукановић Т., 1931. Лична имена код Срба // ГЕМБ. 1931. № 6.

Герд А.С., 2005. Введение в этнолингвистику: Курс лекций и хрестоматия. 2-е изд., исправл. — СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та.

Елистратов В.С., 1994. Словарь московского арго: Материалы 1980-1994 гг.: Ок. 8000 слов и 3000 идиоматич. выраж. — М.: Русские словари.

Каланов Н.А., 2002. Словарь морского жаргона. — М.: Русские словари.

Клейн Л.С., 2004. Становление гуманитарной традиции (от первобытности до Возрождения) // Развитие личности. № 2.

Ковалёв Г.Ф., 1994. Этнонимия Древней Руси // Русская ономастика и ономастика России. Словарь / Под ред. О.Н. Трубачёва. — М.: Школа-Пресс.

Крюков М.В., 1984. «Люди», «настоящие люди» (к проблеме исторической типологии этнических самоназваний) // Этническая ономастика — М.: Наука.

Мокшин Н.Ф., 1991. Мордва — этноним или этнофолизм? // Советская этнография, №4, стр. 84-93. Пренко Л.И., 2004. К вопросу о семантике французских этнофолизмов // Мир на Северном Кавказе через языки, образование, культуру; 8 Симпозиум «Теоретические и прикладные аспекты

исследования языков народов Северного Кавказа и других регионов мира»: Тез. докл. IV Междунар. конгресса 21-24 сентября 2004 г. — Пятигорск. [Электрон. ресурс] Режим доступа: (http://pn.pglu.ru/index.php?module=subjects&func=viewpage&pageid=1030).

Селищев А.М., 1928. Язык революционной эпохи. Из наблюдений над русским языком последних лет (1917-1926) — М.: Работник просвещения.

Шапошников В.Н., 1992. Историческая этнонимика: Учебное пособие. — СПб.: РГПУ им.

А.И. Герцена.

Ericson E.E., 1939. Ecthronyms: Derisive names for various peoples // Words, 5, 100-103.

Mullen B., Rozell D., Johnson C., 2001. Ethnophaulisms for ethnic immigrant groups: the contributions of group size and familiarity // European Journal of Social Psychology. Vol. 31. Issue 4. Roback A.A., 1979. A Dictionary of international slurs (ethnophaulisms) / With a supplementary essay on aspects of ethnic prejudice. - 2nd edition, reprint. — Waukesha (Wisconsin): Maledicta Press. 

Категория: Статьи | Добавил: Brinevk (13 Октября 2012)
Просмотров: 2959 | Рейтинг: 5.0/1