Понедельник, 11 Декабрь 2017, 10:09
Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Журнал Юрислингвистика
Наш опрос
Оцените качество новостей на нашем сайте
Всего ответов: 126
Категории раздела
Наши статьи [49]
Статьи сотрудников СИБАЛЭКС

 Степанов, В.Н. Прагматика спонтанной телевизионной речи / монография / – Ярославль : РИЦ МУБиНТ, 2008. – 248 с.

 Степанов, В.Н. Провоцирование в социальной и массовой коммуникации : монография / В.Н. Степанов. – СПб. : Роза мира, 2008. – 268 с.

 Приходько А. Н. Концепты и концептосистемы Днепропетровск:
Белая Е. А., 2013. – 307 с.

 Актуальный срез региональной картины мира: культурные
концепты и неомифологемы
– / О. В. Орлова, О. В.
Фельде,Л. И. Ермоленкина, Л. В. Дубина, И. И. Бабенко, И. В. Никиенко; под науч ред. О. В. Орловой. – Томск : Издательство Томского государственного педагогического университета, 2011. – 224 с.

 Мишанкина Н.А. Метафора в науке:
парадокс или норма?

– Томск: Изд-во
Том. ун-та, 2010.– 282 с.

Статистика

Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск

Кемерово


Новосибирск


Барнаул

Сибирская ассоциация
лингвистов-экспертов


Cтатьи

Главная » Статьи » Наши статьи » Наши статьи

Взаимодействие естественного и юридического языка как базовая проблема юрислингвистики Н.Д. Голев
Прикладные и смежные науки, к которым относится и юрислингвистика, открывают новое видение известных объектов, а новое видение создает новое теоретическое знание [1]. Специфика объекта смежных дисциплин рождает новый подход, стремящийся к универсализации, поскольку никакое особое качество не замыкается в объекте в пределах узко определенных границ; специфика порождается в нем глубинными свойствами объекта как целого и лишь в определенных его сферах проявляется наиболее полно и сильно.
В какой мере зона пересечения языка и права - специфическая и самостоятельная зона научных исследований? Какие свойства языка за ними стоят и какое видение языка детерминируется таковыми свойствами - главные вопросы нашего доклада.
Наложения сфер действия языка и права - предмет хорошо известный для юриспруденции и лингвистики. В первой он традиционно изучается с позиций, формулируемых как лингвистические аспекты законодательной техники и толкования законов. В лингвистике общепризнанным является положение о том, что юридический язык -- один из подстилей литературного языка, наряду с другими подстилям, поэтому лингвистический подход к юридическому языку заключается в приведении его к литературной нормативности. Мы в настоящем докладе стоим на несколько иной позиции, предполагающей наличие у юридического языка, как и других феноменов языко-правовой зоны, специфического качества, невыводимого в полной мере из литературного субстрата, и этот "прирост" относится не к периферии названной зоны, а к ее сущности. Язык и искусство, язык и наука, язык и религия также образуют подобные зоны, и вопрос о специфике языка науки, религии или художественной речи всякий раз актуализируется, когда эти зоны рассматриваются с позиций основных функции тех сфер, которые язык "обслуживает". Ср. например, вопрос об условности эстетизированного языка нарратива [2] или "сакрализованного" языка, вовлеченного в область обслуживания религиозных потребностей [3].
Что приводит язык в сферу юридического функционирования?
1. Язык становится объектом юридического регулирования: русский язык как государственный, русский язык в сфере действия закона о защита чести, достоинства и деловой репутации личности (оскорбление, клевета и др.), тексты как предмет авторского права и др.
2. Язык - средство законодательной деятельности
3. Язык - средство и/или объект правоприменительной деятельности: толкование законов и других юридических текстов, язык следствия и правосудия (протоколы, речи адвокатов и т.п.).
4. Язык - средство юридической науки; но именно здесь, думается, степень юридизации языка наименьшая, по сравнению с перечисленными выше областями языко-правовой зоны, так как язык юриспруденции является "тематической разновидностью" других научных языков, мало отличных в качественном отношении (если не считать состава терминов) от научного языка, скажем, социологии или истории .
В ментальности юристов язык понимается прежде всего как средство осуществления мысли и воли законодателя, и на это понимание хорошо ложится концепция языка как орудия мышления (прежде всего в "аристотелевском" варианте - то есть формальной логики, к которой тяготеет юридическое сознание). Существует и другое понимание, которое предполагает признание более глубинной роли языка для юридической логики, здесь язык предстает как субстанция юридической деятельности (см. например, [4]). Данная линия приводит к радикальной концепции языка как способа существования права: лингвистика для юриспруденции рассматривается как фундаментальная наука - грамматика права [5]. Юридическая деятельность в этом случае сближается с деятельностью по созданию и трактовке юридических текстов. Заметим, что юриспруденцию и лингвистику в этом плане методологически объединяет теория игры; достаточно вспомнить здесь концепцию Л. Витгенштейна, в соответствии с которой он понимал речевую деятельность как игру со знаками [6], и концепцию Й. Хейзинги с его интерпретацией правосудия и языка как различных форм игры человека, в ходе которой созданы особые семиотико-игровые системы [7]. Таким образом, при названном подходе (а у него есть свои формально-логические и диалектические резоны) лингвистика выходит из числа прикладных и периферийных для юриспруденции наук и переходит в разряд юридических фундаментальных наук.
Для решения проблемы об уровне специфичности, выделенности и самостоятельности юрислингвистики необходимо поставить вопрос о сущности юридического функционирования языка, в области которого и формируется данная специфика. Что это за область? Мы полагаем, что ее в первую очередь характеризует высокая степень конфликтности. Образно его можно определить как функционирование языка в экстремальной сфере (по аналогии с метафорой "экстремальная журналистика" напрашивается и метафора "экстремальная лингвистика).
При этом следует принципиально подчеркнуть естественность такой "экстремальности", так как она вырастает из глубинных свойств естественных языков. Конфликт - это не периферия функционирования языка. Любой коммуникативный акт потенциально конфликтен, любое высказывание хранит в себе потенциал непонимания, недопонимания, "не так понимания", двусмысленного понимания. Каждый речевой акт и каждое речевое произведение при определенных условиях может привести к необходимости юридического разбирательства. Можно сказать, что язык существует среди многого прочего также и для того, чтобы создавать конфликты, например, в этой связи, например, правомерно говорить об инвективной функции языка; любой язык содержит набор лексических и фразеологических инвективных средств, интонационных схем, схем речевого поведения, обслуживающих зону инвективности. Конфликтогенными являются и сами юридические тексты, многие из которых даже при повышенной требовательности к их языковой точности и логической правильности допускают неоднозначное толкование, приводящее к экспертным и судебным спорам. Специфика такого рода разбирательств приводит к необходимости образования научных и общественных организаций, призванных решать такие конфликты, Таковы, в частности, Гильдия лингвистов-экспертов по документационным и информационным спорам (г. Москва) и Лаборатория юрислингвистики и развития речи (Алтайский государственный университет, г. Барнаул); результаты их деятельности отражены в работах [8 -11].
Стихийное следование нормам (орфоэпическим, стилистическим, этическим и др.) позволяет естественным образом избежать конфликта. Иными словами, язык сам (внутри себя) содержит механизмы преодоления коммуникативной конфликтности. Тем не менее существуют немало конфликтов, которые переходят в сферу социального регулирования. Их юридическое регулирование возможно тогда, когда те или иные ситуации описаны законами, нарушение которых ведет к санкциям. Именно в зоне действия юрисдикции законов возникает собственно юридическое функционирование языка.
В чем же специфика такого функционирования, приводящая к особому качеству языка? Говоря о функционировании юридического языка, чаще всего имеют в виду "жесткую семантизацию" языка. Ч. Филлмор приводит в этой связи пример юридической дифференциации понятий "убийство" и "смерть в результате тяжких телесных повреждений" путем введения формального дифференцирующего признака: наступление смерти в течение 36 часов после нанесения телесного повреждения и более 36 часов после него [12]. Стремление конкретизировать признаки и обстоятельства - естественная реакция правосудия, стремящегося отойти от полюса субъективности и максимально приблизиться к полюсу объективности, ассоциируемой с законностью и справедливостью. Жесткость функционирования явлений естественного языка в сфере юрисдикции законов проявляется во всех его планах. Например, в орфографии. Так, скажем, неразличение букв Е и Ё в естественной письменной речи вполне целесообразно, поскольку отвечает, в частности, принципу экономии коммуникативных усилий [13], но в юридизированных написаниях (например, в официальных именах и фамилиях, топонимах и названиях учреждений) неразличение Е и Ё не допускается, так как это приводит к юридическим конфликтам в связи с действием законов об авторских правах, права на имя [14] и др.
Мы полагаем, что жесткость функционально-семантического поля юридического языка, имеет свои глубинные обоснования. Таковым, на наш взгляд является способ интерпретации речевых произведений. Сопоставим в этой связи художественное и юридическое функционирование речевого произведения. Первое характеризуется стремлением к открытости смысла, снятием однозначности, приданием ему бесконечного веера субъективных интерпретаций. Механизм естественной интерпретации также предполагает вероятностный выбор возможных вариантов интерпретации слова, высказывания, текста. В значительной мере естественное преодоление их потенциальной "полисмысловости" достигается смысловым согласованием отдельных (потенциально многозначных единиц) с реальным контекстом, опирающимся на здравый смысл (понимание ситуации), фоновые знания, языковой опыт носителя языка. Юридический язык другой. Традиционное юридическое "аристотелевское" мышление противостоит логике возможных миров [15]. В юридических текстах существует тенденция "перечислить все возможные условия и следствия", ср., например, текст статьи п. 48 СК РФ ч.2: "Если ребенок родился от лиц, состоящих в браке между собой, а также в течение 300 дней с момента расторжения брака, признания его недействительным или с момента смерти супруга матери ребенка, отцом ребенка признается супруг (бывший супруг) матери, если не доказано иное". Если естественная множественность интерпретации базируется на "доверии субъективности сознания", то основной презумпцией юридической интерпретации становится формула: "Конфликт интерпретаций решает власть!" [5]. Закон, будучи воплощенной волей законодателя, может официально толковаться только законодателем. Разумеется, формально-логическая детерминанта юридического языка не единственная. Ей противостоит диалектико-логическая тенденция, предполагающая принципиальную невозможность охвата юридическими текстами бесконечного разнообразия реалий ( в нашем случае конфликтов) и вытекающей отсюда неизбежности субъективного начала и в законодательстве, и в правосудии и в любом судебном вердикте. Ср. мнение Е.П. Никитина, приводимое А.Ф. Черданцевым, в связи с неопределенностью самого понятия "понятное", которое "явно или неявно предполагает апелляцию к чисто субъективным моментам" [16, с.14]. Таким образом, "смысловая жесткость" юридического языка не может быть абсолютизированной, настаивание на ней может привести к внутренним конфликтам в сфере юридической герменевтики.
В связи с проблемой сущности юридического языка существуют две точки зрения.
1. Текст закона пишется на литературном русском языке, он должен быть понятен всем носителям русского языка; законопослушание предполагает законопонимание, что предъявляет особые требования к законодательной технике.
2. Не только написание, но и толкование законов - дело специалистов с соответствующим образованием.
Первая точка зрения имеет широкое распространение в юриспруденции. Особенно популярна она была в советской юридической науке, стремящейся обосновать с ее помощью тезис о близости советского права к широким народным массам (закон выражает волю народа и должен быть доступен народу) и противопоставить его буржуазному праву, назначение которого формулируется следующим образом - "отстаивать и защищать интересы привилегированного меньшинства против широких трудящихся масс" [17, с.86]. Несмотря на популярность первой точки зрения, мы склонны полагать, что с юрислингвистической позиций тенденция к специализации языка законов является главенствующей. Более того, примат первой точки зрения предполагает своеобразную подмену, поскольку допускается, что юридический язык переводится на обыденный язык элементарным способом - путем имеющихся в обыденном языковом сознании стихийно сформированных кодов. Но может ли быть в этом случае "перевод" адекватным? Вряд ли. Как пересказ художественного текста в подстрочнике на обычном языке не отражает художественного содержания переводимого текста (он заключен в подтексте, и в этом его суть), так и "переведенный" юридический текст в определенном смысле неизбежно фальсифицируется неспециалистом, не ухватывающим его сути. Юридический язык это особая система, в ней обнаруживаются свои собственные значимости, формируемые оппозициями специальных понятий и детерминацией со стороны действующего законодательства. Причем очевидна зависимость толкования текста от всей системы понятий и законов, ее внутренними закономерностями. Декодирование этого кода требует особых герменевтических презумпций, особой культуры мышления, сформированной многими поколениями людей со специальным юридическим мышлением. "<…> Квалифицированные юристы легко "схватывают" абстрактный смысл нормы права и применительно к конкретным ситуациям без особых усилий. Но <…> такое <…> понимание нормы права имеет в своей основе опыт прошлого индивидуального толкования и опыт толкования других субъектов" [16, c.14]. В этом плане трудно однозначно согласиться с нередко выдвигаемым требованием "применения терминов, понятных каждому индивидууму", в юридическом тексте. Это требование предполагает широкое использование обиходных слов, ставших юридическими терминами. Однако совпадение термина с общенародным словом лишь усугубляет трудности практического понимания рядовыми носителями языка юридических текстов, так как оно может создавать лишь иллюзию понятности. По-видимому, в этом случае можно рассчитывать лишь на приблизительное понимание воли законодателя, выраженной в юридическом документе, рядовыми носителями языка. Даже смысл простых слов типа брак, супруг, отец из приведенного выше текста заметно различается в бытовом и юридическом употреблении. Концепты и паттерны обыденного сознания весьма неоднозначно сопрягаются со специализированными презумпциями, заключенными в юридическом тексте. Квалификация степени приблизительности понимания юридических терминов - важная практическая и теоретическая задача юрислингвистики, лежащая в сфере проблематики освоения юридического языка обыденным сознанием.
Обычно выделяют три составные части юридического текста: термины, общенародные слова и грамматические связки и формы. При этом те, кто возлагает большие надежды на понятный для масс юридический язык, полагают, что именно вторые и третьи играют в понятности решающую роль. Ср.: " Общедоступность закона достигается, прежде всего, простотой словарного запаса, которым пользуется законодатель. Это означает, что термины употребляемые в законе, должны быть ясными, взятыми из народного языка" [17, с.90]. Но достижима ли общедоступность юридического текста таким образом в принципе? Лингвисты хорошо знают, что общий смысл текста как целостной системы неизбежно влияет на каждый его элемент, что общий смысл любого текста (в частности, его интенция, в юридическом тексте - идея и воля законодателя) не выводятся из суммы смыслов его частей и что сам текст входит в более общий контекст и в более общие внешние по отношению к нему системы. Это означает, что в любой системе у элементов формируются специфические значимости, формируемые внутренними отношениями всех элементов. Ср. мысль Ф. де Соссюра о том, что изолирование понятия от системы "привело бы к ложной мысли будто возможно начинать с языковых элементов и из их суммы строить систему, тогда как на самом деле надо, отправляясь от совокупного целого, путем анализа доходить до заключенных в нем элементов" [18, с. 113].
Такая постановка вопроса о соотношении естественного и юридического языков позволяет по-особому отнестись, например, к толкованию юридических текстов присяжными заседателями, не имеющими специальных знаний. Так, п. 8 ст. 339 УПК РФ гласит, что вопросы должны ставиться в понятных присяжным заседателям формулировках. Это означает, что юридические термины, употребляемые в речах представителей обвинения, защиты и суда должны быть доступными для рядового гражданина в такой степени, чтобы обеспечить адекватное восприятие и осмысление присяжными заседателями всего того, что происходит в судебном заседании и относится к деянию, в совершении которого обвиняется подсудимый. Но достижимо ли это в принципе?
Мы, разумеется, понимаем большую роль признака языковой ясности выражения во всех юридических документах. Тем не менее мы склонны полагать, что стратегия упрощения юридического языка для достижения некоей социальной гармонии профессионального и обыденного правового сознания имеет очевидные границы и является вторичной, дополнительной. Главная же линия - повышение уровня правосознания, юридической образованности рядовых граждан (и присяжных заседателей в частности).
Другая проблема взаимодействия юридического и естественного языка возникает при рассмотрении юридизации естественного языка во второй и третьей составляющей юридической текстов. Мы говорим об определенном приобретении юридической значимости слов, выражений, конструкций, связок естественного языка в правовых документах. Они не становятся терминами, но включенность в систему задает им в определенной мере юридический смысл. Юристы часто иллюстрируют этот аспект юридическим смыслом модальных предикатов (должен, надлежит и под), смыслом союза или, скобочными конструкциями и значением вида. Остановимся на последнем. Так, В.Ф. Черданцев анализирует ситуации толкования глаголов несовершенного вида таким образом, что они как само собой разумеется имеют сугубо юридический смысл и из такого толкования вытекают правовые следствия. Например, если в законе написано, что гражданину организацией должен быть возмещен ущерб, который он потерпел, когда спасал имущество этой организации, пусть даже он не спас его [16, с.38], то автор полагает, что законодатель совершенно осознано избрал здесь глагол несовершенного вила для выражения своего волеизъявления. Думается, однако, что в этой, неспециальной, части текста законодатель использовал русский язык естественным образом, то есть интуитивно, и не задавал грамматическому значения глагола юридического смысла так осознанно, как это он делал в специальной части. А значит выводить этот смысл по крайне мере весьма спорно . Да и вряд ли возможно в принципе весьма неясную видовую семантику, квалификации которой посвящены многотомные труды (вопрос о ее сущности до сих пор открытый!), столь "жестко" семантизировать. У видовых много значений, кроме достижения/недостижения результативности, оппозиция по виду часто в речи нейтрализуется или смещается и т.д. и т.п. (см. [9, c.22]. Если толкование видовых форм (равно как и других проявлений естественной семантики) возвести в принцип, можно отклониться от смысловой жесткости юридического текста очень далеко. Например, можно ли на основе этого принципа делать вывод о том, что в статье 129 прежнего УК "Клевета, то есть распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию" причастие подрывающих не предполагает результативности?
Все сказанное позволяет считать, что другим направлением гармонизации отношений естественного и юридического языка является повышения уровня лингвистического образования специалистов в области права, достижения понимания ими глубинных закономерностей устройства и функционирования естественного языка - источника многих конфликтов в законоприменительной деятельности (см., например: [19]).


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Голев Н.Д., Матвеева О.Н. Юрислингвистическая экспертиза: на стыке языка и права // Сибирский филологический журнал, 2003, №1. Новосибирск, 2003.
2. Падучева Е.В. Семантические исследования (Семантика времени и вида в русском языке; Семантика нарратива). - М.: Школа "Языки русской культуры", 1996.
3. Мечковская Н.Б. Язык и религия: лекции по филологии и истории религий. М., 1998.
4. Любимов Н.А. Конституционное право России: лингвистический аспект: Автореф. дисс. …канд. юр. наук. М., 2002.
5. Александров А.С. Юридическая техника - судебная лингвистика - грамматика права // Проблемы юридической техники. Нижний Новгород, 2000.
6. Витгенштейн Л. Философские исследования // Новое в зарубежной лингвистике. Вып 16. - М.: Прогресс, 1985.
7. Хейзинга Й. Ноmo ludens. В тени завтрашнего дня. - М.: Прогресс, 1992.
8. Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по искам о защите чести, достоинства и деловой репутации. 3-е изд., испр. и доп. - М., Галерия, 2002.
9. Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы: Межвуз. сб. науч. тр. Барнаул, АГУ, 1999.
10. Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, АГУ, 2000.
11. Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. : Межвуз. сб. науч. тр. Барнаул, АГУ, 2002.
12. Филлмор Ч. Дж. Об организации семантической информации в словаре // Новое в зарубежной лингвистике. Вып.14. Проблемы и методы лексикографии. М., Прогресс, 1983.
13. Коммуникативная орфография русского языка (на примере неразличения на письме букв Е и Ё) // Человек - коммуникация - текст. Вып. 3 . Барнаул: АГУ, 2000.
14. Малеина М.Н. Право на имя // Государство и право. №5, 1998.
15. Хинтикка Я. Логико-эпистемологические исследования. М.: Прогресс, 1978.
16. Черданцев А.Ф. Толкование советского права. М., 1979.
17. Законодательная техника. Л., 1965.
18. Соссюр Ф. Курс общей лингвистики. М., 1933.
19. Лебедева Н.Б. О метаязыковом сознании юристов и предмете юрислингвистики ( к постановке проблемы ) // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, АГУ, 2000.

Категория: Наши статьи | Добавил: ZAB (08 Август 2007) | Автор: Н.Д.Голев
Просмотров: 2283 | Рейтинг: 1.7/3