Понедельник, 11 Декабрь 2017, 11:56
Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Журнал Юрислингвистика
Наш опрос
Оцените качество новостей на нашем сайте
Всего ответов: 126

 Степанов, В.Н. Прагматика спонтанной телевизионной речи / монография / – Ярославль : РИЦ МУБиНТ, 2008. – 248 с.

 Степанов, В.Н. Провоцирование в социальной и массовой коммуникации : монография / В.Н. Степанов. – СПб. : Роза мира, 2008. – 268 с.

 Приходько А. Н. Концепты и концептосистемы Днепропетровск:
Белая Е. А., 2013. – 307 с.

 Актуальный срез региональной картины мира: культурные
концепты и неомифологемы
– / О. В. Орлова, О. В.
Фельде,Л. И. Ермоленкина, Л. В. Дубина, И. И. Бабенко, И. В. Никиенко; под науч ред. О. В. Орловой. – Томск : Издательство Томского государственного педагогического университета, 2011. – 224 с.

 Мишанкина Н.А. Метафора в науке:
парадокс или норма?

– Томск: Изд-во
Том. ун-та, 2010.– 282 с.

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Декабрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Архив записей

Кемерово


Новосибирск


Барнаул

Сибирская ассоциация
лингвистов-экспертов


Отзыв В.И. Жельвиса

Отзыв официального оппонента на диссертацию

Екатерины Николаевны Егоровой

«Проблема юридизации языковых средств в современной лингвистике

(на примере исследования концепта «словесное оскорбление»)», представленной на соискание учёной степени

кандидата филологических наук

по специальности 10.02.01 – Русский язык

 

         Диссертация Егоровой Е.Н. Егоровой представляет собой самостоятельное исследование, выполненное на интересную и пока ещё очень слабо  разработанную тему. Общеизвестно, что в настоящее время количество судебных исков по защите чести и достоинства граждан резко возросло. Это свидетельствует как о том, что понятия чести и достоинства наконец-то приобретают в нашей стране необходимую значимость, так и том, что в народном мнении и отечественной юриспруденции пока ещё слабо определены многие термины и деяния, имеющие отношение к данной проблеме. Таким образом, актуальность работы Е.Н. Егоровой не вызывает сомнений.

         Следует всячески приветствовать любую попытку учёного мира внести ясность в терминологию и самую сущность проблемы «словесное оскорбление». Понятно, что по определению данная проблема находится на стыке юриспруденции и филологии. К счастью, в нашей стране уже существует целая междисциплинарная отрасль «Юрислингвистика», в русле которой и находится исследование Е.Н. Егоровой.

         Тщательность, с которой автор диссертации выполнила свою работу, позволила ей сформировать необходимый ей понятийный аппарат, дать точные определения и придти к убедительным выводам. Новые и полезные термины диссертации указаны автором уже на первых страницах, это юридизация, юридизированность, деюридизация, функционально-семантическое поле неприличности и некоторые другие. Таким образом, новизна исследования сомнений не вызывает.

         Е.Н. Егорова вынесла на защиту, в частности, следующие положения. Она утверждает, что помимо традиционно практикуемых в правовых документах языковых средств, юридизируются, то есть приобретают юридически релевантный смысл, «становятся объектом правовой интерпретации» (стр. 14) также и нерегулярные языковые средства, актуализирующие признаки правонарушения или сигнализирующие о них в конкретной дискурсе (коммуникативной среде) (стр. 9 -10).

         Далее Е.Н. Егорова делит юридизацию на конвенциональную и окказиональную. Именно последняя представляет, на мой взгляд, наибольший интерес, так как речь здесь идёт, главным образом, о скрытых, неявных средствах вербального оскорбления. Обнаружение именно этих средств представляет немалую трудность при проведении лингвистической экспертизы спорных текстов, и предложенная автором диссертации классификация этих средств должна существенным образом облегчить работу лингвоэкспертов.

         Е.Н. Егорова совершенно справедливо отмечает решающую роль конкретной ситуации и контекста при решении вопроса, можно ли считать данное высказывание оскорбительным. Анализ спорных текстов позволяет обнаружить, что в одних случаях грубый бранный словарь может восприниматься весьма спокойно, в то время как вполне литературная речь способна произвести впечатление тяжелейшего оскорбления. В терминах Е.Н. Егоровой, такая речь становится юридизированной.

         На стр. 15 Е.Н. Егорова справедливо отмечает, что юридизировано может быть всё, что «работает» на стратегию дискредитации оппонента. В самом деле, посягательство на честь и достоинство необходимо предполагает дискредитацию и значит может стать объектом правовой интерпретации.

         На стр. 16 автор диссертации затрагивает очень болезненную тему, тему квалификации слов русского языка как инвективных или оскорбительных. Именно здесь, думается, лежит ключ к решению многих юридических проблем толкования спорных текстов. В уголовных кодексах ряда стран была сделана попытка дать список слов, употребление которых можно было бы считать оскорбительными. К сожалению, соответствующий опыт себя не оправдал по причинам, которые уже были указаны выше. Даже сама внутренняя форма слова, указывает Е.Н. Егорова, «оживает» только в среде (звуковом, текстовом пространстве), приобретает дополнительные смыслы с учётом интонационного рисунка высказывании и различных контекстов (психологического, социального, когнитивного, культурного) (стр. 20). Поэтому самые грубые слова, внутренняя форма которых не оставляет сомнения в их табуированности, могут в определённой ситуации прозвучать не просто нейтрально, а даже нежно. И наоборот, например, слово «голубчик» может восприниматься как циничное издевательство, безусловное унижение чести и достоинства.

         Следует безоговорочно согласиться с диссертантом, когда на стр. 132 она говорит о том, что брань может звучать оскорбительно просто если звучит  в присутствии человека, которому это неприятно. То есть можно считать себя оскорблённым даже если брань прямо к вам не относится, но звучит рядом с вами. В этом плане приходит на память ставший уже хрестоматийным эпизод с Киркоровым, употребившим самое непристойное слово русского языка безадресно, но в присутствии большого количества людей, которые справедливо сочли себя оскорблёнными.

         В то же время употребленное безадресно грубое слово может играть катарсическую роль, когда его употребление практически оправданно. Кроме приведённого диссертантом на стр.133 примера, здесь можно вспомнить солдат, идущих в атаку, или запись бортового самописца разбившегося польского правительственного самолёта: последним криком пилота перед крушением было очень грубое польское: ‘Kurwa-a-a-a!’.

         Очень точно характеризует диссертант обе позиции, говорящего и воспринимающего. Она отмечает важность коммуникативного намерения адресанта, которое определяет нюансы значения слова в контексте (стр.43).

         Последнее время всё больше заинтересовывает исследователей и воспринимающая сторона. «Читатель постоянно рефлексирует, - пишет Е.Н. Егорова на стр. 34, - чему способствует различные фоновые знания».

         Полезным с практических позиций представляется обширный список средств, с помощью которых усиливается передаваемая негативная информация. То есть оскорбительность может повышаться за счёт, казалось бы, совершенно невинных способов, например, указания на известное событие, конкретное время, реальное лицо и т.п. (стр. 37)

         Важным теоретически и практически представляется указание автора диссертации на различные степени юридизации: совершенно очевидно, что здесь неизбежны плавные переходы, затрудняющие точную характеристику.

         Много места автор уделяет манипулятивным технологиям, подтекстовой и пресуппозитивной формам высказывания, приращённым смыслам. Это, представляется, имеет значительную ценность для практиков – работников судов и экспертов.

         Е.Н. Егорова останавливается и на любопытном журналистском приёме, когда автор статьи, стремясь оградить себя от обвинений в клевете, ссылается на некие неназванные источники: «говорят», «ходят слухи», «некоторые соседи утверждают, что ….» и др. под. Диссертант справедливо замечает, что такие утверждения равносильны распространению слухов средствами СМИ (стр.73). Подобные уловки крайне отрицательно характеризуют пользующихся ими журналистов.

         Разумеется, несомненные достоинства анализируемой работы Е.Н. Егоровой не означают, что в ней нет спорных моментов. К их числу (надо сказать, небольшому) можно отнести следующие.

         1. Много места уделяет автор проблеме определения приличного // неприличного (стр. 125). Е.Н. Егорова солидаризируется с теми авторами, которые говорят, что на сегодняшний день статус данного понятия определён неоднозначно. Попросту говоря, сегодня однозначно определить приличное высказывание от неприличного практически невозможно. Е.Н. Егорова возражает И.А. Стернину, который считает, что неприличным можно считать только то, что выражено ненормативной лексикой (стр. 125).

         Вопрос этот, действительно, очень сложный. Кстати, за пределами России он тоже не нашёл однозначного ответа. Представляется, сто одновременно правы и не правы оба оппонента. Вероятно, сводить неприличие исключительно к нецензурщине означает слишком сузить соответствующий пласт лексики, особенно если принять во внимание влияние контекста и прочих обстоятельства, подробно рассмотренных Е.Н. Егоровой. Но если безоговорочно принять точку зрения Е.Н. Егоровой, то неприличным надо будет считать просто любой выпад против оппонента. В таком случае термин «неприличное» теряет смысл, ибо для обозначения такого «неприличного» уже существует соответствующие наименования (ругательства, брань, инвектива). Даже вполне «пристойная» критика может в таком случае подпасть под понятие неприличного. Ср. на стр. 142: «Свойства языковых средств, которые в дискурсе становятся объектом правового регулирования, следует рассматривать как неприличные».

         Е.Н. Егорова ищет выход в ведении в оборот понятия «неприличного по содержанию», то есть возможно, по её мнению, сделать высказывание неприличным с помощью совершенно «невинного» лексического материала. В таком случае, указывает автор на стр.125, оскорбление должно иметь адресную направленность или сопровождаться агрессивными вербальными компонентами. На стр. 126 автор дополняет своё определение: «…важным аспектом неприличности является демонстративная направленность языкового средства на нарушение табу». На следующей, 127 странице она отмечает, что «в разных контекстах и ситуациях, по отношению к разным лицам и в употреблении разных лиц одно и то же слово по шкале достаточно легко меняет своё место». С этим утверждением нельзя не согласиться, но приходится одновременно признать, что в таком случае понятие неприличности очень сильно размывается. На стр. 204 автор пишет: «Мнение может быть неприличным, т.е. некорректным». Если даже некорректность уравнивается с неприличием, то неприличие разрастается до таких размеров, что буквально нельзя и слова сказать, чтобы не вступить в сферу неприличного.

         2. На стр. 25 автор перечисляет возможные реакции адресата оскорбления: подавленное эмоциональное состояние, испытывание им чувства неловкости, обиды, стыда, нравственных страданий. Относительно обиды будет сказано ниже. Здесь отметим лишь, что автор почему-то не включил в число реакций на унижение со стороны адресанта гнев, ярость, агрессию – вплоть до попытки физического воздействия на говорящего. Между тем, такая реакция отнюдь не является маловероятной.

         3. На стр. 36 утверждается, что суффикс «–щин» сообщает слову негативную оценку. В приведённом автором примере это соответствует действительности. Однако стоило бы как-то смягчить утверждение, потому что вполне возможны и другие случи, например, при названии территорий: Орловщина, Рязанщина, ср. также известное военное стихотворение К.Смирнова «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины…», где, кстати, «Смоленщины» рифмуется с «женщины». В принципе справедливо утверждение, что фонема «щ», как и несколько других, считается неблагозвучной, однако нельзя обвинять все русские слова с этой фонемой в негативной окраске смысла.

         4. Изредка в работе Е.Н. Егоровой встречаются странные с логических позиций утверждения типа «Употребление слова мерзавец в литературных текстах – доказательство того, что оно не является циничным по форме. Значит (?! – В.Ж.), признак «умышленности» уже отпадает» (стр. 134). И далее (стр. 135): «Вот мерзавец, опять выиграл!» (выражение восхищения). В заявлении никакого негативного образ журналиста не создаётся, так кА одно слово в принципе не может создать речевой «картины» (подчёркнуто мною – В.Ж.). Думается, что автор сильно недооценил возможности слова в русском языке.

         Вряд ли автор права, столь категорически утверждая, сто «А если возникает ситуация, когда возможно осознать отрицательные стороны самого себя, мы стремимся обратить свои недостатки в достоинства, интерпретируем событие с «выгодной» нам стороны» (стр. 171). Разве невозможна искренняя вполне объективная самокритичность? Вспомним хотя бы Фигаро: «Ах, какой же я дурак: вздумал женщину учить!». Другое дело, что автор справедливо утверждает в следующей за только что процитированной фразе, что «самооскорбление недопустимо». Вероятно, правильнее было бы сказать «самооскорбление невозможно». Действительно оскорбить возможно только другого человек, а когда говорящий называет себя каким-нибудь бранным словом, перед нами не оскорбление, а какое-то другое чувство, которому ещё надо подыскать название. Можно предложить для обсуждения: «временная потеря самоуважения».

         5. Не всегда легко согласиться с трактовкой Е.Н. Егоровой некоторых бранных слов и сочетаний. Например, на сегодняшний день «козёл» звучит, вероятно, сильнее традиционного «пидораса» (ср. стр. 129),  тем более если этот «козёл» ещё и «вонючий». На стр. 137-138, анализируя слово «больной», автор не учитывает, что в ситуации перебранки речь здесь не о физическом, а о психическом состоянии, то есть о «больном на голову».

         В некоторых случаях диссертант обнаруживает не вполне правильное понимание низкого жаргона. Денотативное значение слова «гондон всё-таки именно «презерватив», а «доносчик и ничтожество» - коннотации, позволяющие использовать и воспринимать это слово как оскорбление.

         Некоторые термины, использованные в диссертации, кажутся неудачными стилистически» выдвиженческая позиция» невольно ассоциируется с термином первых лет советской власти «выдвиженец».

         6. Самое дискуссионное, на мой взгляд, место в диссертации – это анализ, а точнее, отсутствие анализа различий между оскорблением и обидой. На стр. 135 Е.Н. Егорова, правда, отмечает: «Слова «негодяй, мерзавец, подлец» воспринимаются большинством носителей современного русского языка хотя и как обидные, но не оскорбительные». Само по себе спорное, это утверждение, по крайней мере, показывает, что автор различает обиду и оскорбление. Но весь ход рассуждений диссертанта обнаруживает, что, по её мнению, между этими двумя понятиями разницы нет или она незначительна.

         Между тем, с юридической точки зрения разница здесь принципиальная. Нанесение обиды – дело неподсудное, чего никак нельзя сказать про оскорбление.

         Вот как определяются эти два термина в книге «Как провести лингвистическую экспертизу спорного текста? Памятка для судей, юристов, СМИ, адвокатов, прокуроров, следователей, дознавателей и экспертов» под ред. Проф. М.В. Горбаневского (2006): «Обида - с точки зрения обиженного: несправедливо причиненное огорчение, а также чувство, вызванное таким огорчением. Так как в судебном разбирательстве устанавливается истина, а не справедливость, то обида не может являться предметом обсуждения при анализе спорного текста. Кроме того, истец очень часто смешивает обиду с критикой. К обидной относится информация о физических качествах лица (кривоногий, лысый, маленький; противный голос, короткие пальцы), его бытовых привычках (ходит в рваных штанах, ходит в затрепанном халате), его речевой манере (глотает слова, говорит невнятно, во рту каша), его манере одеваться (аляповато одевается, о женщине в возрасте: одевается, как подросток), его поведение с противоположным полом (меняет женщин, как перчатки; о незамужней женщине: у нее куча любовников)».

«Оскорбление - выраженная в неприличной форме отрицательная оценка личности, унижающая честь и достоинство этой личности.

При оскорблении унижение чести и достоинства выражается в отрицательной оценке личности, такая оценка умаляет его достоинство в глазах окружающих и наносит ущерб уважению самого себя. Оскорбление как уголовно наказуемое деяние должно быть выражено в неприличной, то есть циничной форме, глубоко противоречащей правилам поведения, принятым в обществе. Оскорбление имеет целью подчеркнуть неполноценность, ущербность лица-адресата и/или его несоответствие функциям, положению и др. Оскорбление может быть выражено в форме жестов (телодвижений)».

         Заслуживает внимания, что в этих дефинициях обида характеризуется через слово «огорчение», из чего становится ясно, что подать в суд за причинённое огорчение нельзя, в то время как в абзаце про оскорбление прямо указывается, что оно уголовно наказуемо.

         Я совсем не хочу сказать, что приведённые в «Памятке» определения безупречны, но они, по крайне мере, разводят два понятия, без чего практическому применению тезисов Е.Н. Егоровой наносится явный ущерб: юрист всегда сможет оправдать обвиняемого, потому что употреблённое им слово – только обидное, или обвинить его, потому что то же самое слово – оскорбительное.

         Очевидно, что перечисленные выше недочёты или очень незначительны или носят дискуссионный характер. Поэтому повлиять на хорошее мнение о выполненной Е.Н. Егоровой исследовании они не могут.

         Диссертация Е.Н. Егоровой представляет несомненный научный и практический интерес. Без сомнения, она привлечёт к себе внимание юристов и лингвоэкспертов. Было бы чрезвычайно полезно опубликовать её работу, чтобы сделать её достоянием всех заинтересованных лиц.

Диссертация Е.Н. Егоровой соответствует всем критериям, установленным п. 8 «Положения о порядке присуждения учёных степеней». Автореферат и статьи по теме диссертации достаточно полно отражают содержание диссертации.

Е.Н. Егорова, без сомнения, заслуживает присуждения ей искомой учёной степени кандидата филологических наук по специальности 10.02.01 – Русский язык.

Доктор филологических наук, профессор кафедры иностранных литератур и языков ЯГПУ имени К.Д. Ушинского                                                            Жельвис Владимир Ильич