Среда, 17 Января 2018, 11:26
Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Журнал Юрислингвистика
Наш опрос
Оцените качество новостей на нашем сайте
Всего ответов: 127

 Степанов, В.Н. Прагматика спонтанной телевизионной речи / монография / – Ярославль : РИЦ МУБиНТ, 2008. – 248 с.

 Степанов, В.Н. Провоцирование в социальной и массовой коммуникации : монография / В.Н. Степанов. – СПб. : Роза мира, 2008. – 268 с.

 Приходько А. Н. Концепты и концептосистемы Днепропетровск:
Белая Е. А., 2013. – 307 с.

 Актуальный срез региональной картины мира: культурные
концепты и неомифологемы
– / О. В. Орлова, О. В.
Фельде,Л. И. Ермоленкина, Л. В. Дубина, И. И. Бабенко, И. В. Никиенко; под науч ред. О. В. Орловой. – Томск : Издательство Томского государственного педагогического университета, 2011. – 224 с.

 Мишанкина Н.А. Метафора в науке:
парадокс или норма?

– Томск: Изд-во
Том. ун-та, 2010.– 282 с.

Статистика

Онлайн всего: 5
Гостей: 5
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Январь 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031
Архив записей

Кемерово


Новосибирск


Барнаул

Сибирская ассоциация
лингвистов-экспертов


Ответы Е.Н. Егоровой

Ответы Е.Н. Егоровой на вопросы и замечания

Благодарю кафедру русской филологии и общего языкознания Нижегородского государственного лингвистического университета, доктора филологических наук, профессора Татьяну Владимировну Романову и доктора филологических наук, профессора Михаила Александровича Грачева, подготовивших отзыв, за положительную оценку работы и высказанные замечания.

В отзыве ведущей организации высказано замечание по необоснованно категоричному утверждению: «<…> до сих пор нет полного описания корпуса оскорбительных средств, и не только лексических». Этим утверждением нам хотелось прежде всего обратить внимание на проблему, связанную с отсутствием описания механизма юридизации. С одной стороны, под этой формулировкой мы подразумевали отсутствие словаря инвективной лексики с пометами, отражающими «напряжённость» высказываний: от высокой - «явно циничная форма» - до средней / умеренной - «неприличная по содержанию форма». С другой, невозможность применения стандартного подхода к анализу конфликтного дискурса в рамках судебной экспертизы. Второе замечание в отзыве ведущей организации касается сомнения относительно формулировки - «Можно ли говорить, что диссертантом «разработана методика анализа газетно-публицистического (конфликтного) текста как объекта судебной лингвистической экспертизы»? Она [методика] развита диссертантом. Пожалуй, можно согласиться с данной формулировкой, но с некоторой оговоркой – «развиты» принципы интерпретационного исследования конфликтного дискурса. А «разработка», на наш взгляд, предполагает наличие нового и индивидуального подхода, а также использование существующей сценарной методики анализа газетно-публицистического текста как объекта судебной лингвистической экспертизы. Не совсем удачным авторам отзыва кажется определение лингвоправового пространства «как способа кодирования смыслов, адекватных для юридической практики» (дисс., с.10). В данном аспекте лингвоправовое пространство можно считать фактором, определяющим процесс кодирования, но в общетерминологическом, и когнитивном в том числе, понимании пространство есть область распространения чего-либо (см. также название второй главы «Моделирование лингвоправового пространства как совокупности юридизированных языковых средств»; см. также определение на с. 23 автореферата). Мы благодарим авторов отзыва, поясним свою позицию. Осуществляя выбор между дефинициями «способ» и «фактор», мы сделали попытку акцентировать внимание исследователей конфликтного дискурса на самом процессе юридизации, т.е. интерпретации языковых средств, релевантных для юридической практики. Определяющим стала возможность моделирования лингвоправового пространства именно как «способа», так как «фактор» осмысливается как нечто уже существующее. Авторы отзыва сомневаются также и в том, что «этическую категорию неприличности можно квалифицировать как категорию текстовую (дисс., с.10, положение на защиту – 6)». В конфликтном дискурсе неприличность объективируется не только собственно языковыми, но и дискурсивными средствами. Осознанно фиксируя в письменной форме (тексте) обдуманные утверждения неприличного характера, носитель языка попадает в «зону» риска, в которой, безусловно, трудно четко и совершенно точно определить степень воздействия инвективной лексемы на адресата-персонажа. Но именно умышленность нарушения этического запрета, т.е. демонстративная направленность языкового средства на нарушение табу, становится определяющей для квалификации категории неприличности. Именно поэтому мы считаем неприличность текстовой (дискурсивной) категорией. В языке, безусловно, эта категория есть, но в тексте (дискурсе) она формируется разнородными средствами и конкретизируется в каждом тексте по-своему. Например, в одном тексте ядерными для этой категории могут оказаться не лексические средства (инвективы), а структуры знаний, стоящие за высказыванием, смысловым блоком, заголовком и т.д., а в другом тексте такими средствами могут оказаться интенция автора, речевой сценарий, внутренняя форма высказывания и т.п. Для сравнения: категория времени в языке выражается формами глагола (это ядерные средства), хотя способами выражения могут быть и существительные (осень, ночь), и наречия (вечером, летом), и морфемы (Написать, отстукИВАть, плюНУть) и т.п. Нелогичным авторам отзыва кажется отнесение к числу факторов «Прагматических заголовков как объекта и механизма юридизации» (п.1.2.4.). Поскольку большинство проведенных нами лингвистических исследований в рамках публицистического дискурса связано с гражданскими делами по ст. 152 ГК РФ (о защите чести, достоинства, деловой репутации), в данном параграфе мы обращаем внимание на одну из сильных текстовых позиций – заголовочный комплекс (ЛИД). Учитывая закон «первой полосы» и следующий факт - именно после прочтения заглавия читатель делает выбор в пользу той или иной публикации, нами была предпринята попытка рассмотрения прагматических заголовков как объекта и механизма юридизации. Необходимость исследования ЛИДа была связана ещё и с тем, что именно компоненты заглавия чаще всего цитируют в вопросах, обращённых к лингвисту-эксперту (см. например, аннотацию к публикации «Жена главы Шунемы спаивает малолетних?» // «Вельск-Инфо» № 35 (984) от 02 сентября 2009 года. Вопросы к специалисту: «Содержится ли во фразе «Частый «герой» наших публикаций N попался на спаивании малолетних» негативная информация о главе администрации МО «Шадреньга» N? Содержится ли во фразе «Частый «герой» наших публикаций N попался на спаивании малолетних» сведения о фактах и событиях?»). Кроме того, заголовочный комплекс полностью отражает интенцию автора (коммуникативное намерение) в рамках конфликтной стратегии. Независимо от типа прагматического заголовка (фактуальный, директивный, персуазивный или модально-оценочный), его роль в качестве актуализатора аудиторного фактора очевидна. В публицистическом дискурсе заглавия одновременно выполняют функцию объекта и механизма юридизации. Можно, конечно, отнести заголовки к фактору адресанта и адресата одновременно, а в рамках этого фактора уже осмысливать их как особый механизм юридизации. Мы сочли возможным рассматривать заголовки как самостоятельный фактор в силу их особой значимости для процесса юридизации. Авторы отзыва отметили отсутствие выводов к главам диссертации. Перенос выводов по главам диссертации в Заключение работы обусловлен существующей потребностью использовать широкий контекст конфликтного дискурса для демонстрации основных факторов юридизации.

Мы благодарим уважаемого Владимира Ильича Жельвиса за доброжелательное отношение к работе, за все высказанные замечания. В ответе на них постараемся внести некоторые уточнения и объяснить свою позицию. По замечанию оппонента дискуссионным является вопрос, связанный с неприличной формой слова. Принято считать, что «неприличная форма» – это наличие высказываний в адрес гражданина, содержащих оскорбительную, непристойную лексику и фразеологию, которая оскорбляет общественную мораль, нарушает нормы общественных приличий. В силу как раз «размытости» понятия «неприличная форма» мы предлагаем исходить из тех свойств языковой единицы, которые считаются фундаментальными. Это ЗНАЧЕНИЕ, ФОРМА, СТРУКТУРА ЗНАНИЯ, ФУНКЦИЯ. При определении свойства «приличная / неприличная форма» необходимо учитывать все аспекты языковой единицы. На уровне значения следует различать прямую инвективу (слова, недопустимые независимо от ситуации общения), слова, обладающие конфликтогенным потенциалом (с пометами «презрит.», «бранное», «вульг.» и т.п.), слова, социально маркированные (жаргон, арго, просторечно-грубое и т.д.), слова, ориентированные на интенции говорящего, направленные на понижение социального статуса индивида (переносные употребления, окказионализмы, прецедентные одиозные имена и т.п.). Среди оценочных слов необходимо различать с диффузной семантикой, с денотативной оценкой (рвач, распутник, гомик), с общей негативной оценкой, демонстрирующие презрение и унижение (козёл, сука, подонок, паскуда), менее обидные, воспринимающиеся как книжные (негодяй, подлец, мерзавец). К периферии следует отнести тропы и эвфемизмы. На уровне формы необходимо различать утверждение, мнение, оценочное суждение (следует учитывать, что мнение тоже может быть неприличным, т.е. некорректным, а утверждение может быть в завуалированной форме). Высказывания, в которых оценочная иллокуция вторична, следует относить к периферии неприличности. Ядро неприличности составляют высказывания, в которых инвектива занимает грамматическую основу. Неприличной может быть и внутренняя форма слова, высказывания, текста, как было показано выше. На уровне структуры знания к неприличным следует отнести концептуальные признаки, пропозиции, речевые сценарии, представления и т.п., которые формируют негативный социальный образ адресата. На уровне функции к неприличным следует отнести языковые средства, призванные вызывать рефлексию, направленную на понижение социального статуса адресата и актуализирующие речевые стратегии и тактики, маркирующие агрессивное речевое поведение. Например, неприличной является инвектива в функции обращения, сравнения. Таким образом, категория неприличности является текстовой, и её можно представить в виде функционально-семантического поля. Второе замечание оппонента касается отсутствия в ряду возможных (перечисленных) реакций на речевую агрессию гнева и т. п. - «автор почему-то не включил в число реакций на унижение со стороны адресанта гнев, ярость, агрессию – вплоть до попытки физического воздействия на говорящего. Между тем, такая реакция отнюдь не является маловероятной». Речевая агрессия связана с такими речевыми действиями, как словесное оскорбление или дискредитация, высказывание угроз (интериоризация), призывы к агрессивным действиям, насилию. В наибольшей степени речевая агрессия находит воплощение в разговорных и публицистических сферах коммуникации (бытовой и публицистический дискурсы). Агрессия порождает агрессию. Действительно, среди реакций на инвективу в практике проведения судебных лингвистических экспертиз мы встречали случаи, когда «ругатель» и «жертва» менялись (обменивались) ролями. Например, из материалов дела: коммуникативная ситуация – покупатель получил / не получил сдачу от кассира: «-Вот Крохобор! Жид! // - Воровка ты!». Причиной искового заявления со стороны кассира стала лексема «воровка». Мировое решение было принято, когда продавец узнала, что те слова, которые она использовала при обращении к покупателю не уступают по силе эмоционального воздействия, имеют признаки оскорбления (публичность, адресную направленность, негативный смысл, утвердительную форму). Третье замечание возникло в результате категоричной оценки суффикса «- ЩИН» - («на стр. 36 утверждается, что суффикс «–щин» сообщает слову негативную оценку. В приведённом автором примере это соответствует действительности. Однако стоило бы как-то смягчить утверждение, потому что вполне возможны и другие случаи, например, при названии территорий: Орловщина, Рязанщина, ср. также известное военное стихотворение К.Смирнова «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины…», где, кстати, «Смоленщины» рифмуется с «женщины». В принципе справедливо утверждение, что фонема «щ», как и несколько других, считается неблагозвучной, однако нельзя обвинять все русские слова с этой фонемой в негативной окраске смысла»). Возможно, разночтение по поводу значения суффикса -«щин» возникло в результате того, что мы обозначили один из смыслов в конкретном дискурсе, привели иллюстрацию окказиональной лексемы: «Азовщина». Окказионализмы с данным суффиксом встречаются часто, например, в исследовании конфликтного дискурса встретилась лексема – «Семидневщина» (УК «Семь Дней»). Негативная коннотация данного суффикса является более распространённой в исследуемой нами сфере. Четвёртое замечание связано с высказыванием - «одно слово в принципе не может создать речевой «картины»» мы хотели подчеркнуть, что для точного определения лингвистических признаков оскорбления важен учёт дискурса, то есть текста, погружённого в жизнь. Только в этом случае интерпретационный анализ слова приобретает верное (корректное) направление. Думаем, что термин «временная потеря самоуважения» может вполне прижиться. Следующие вопросы оппонента связаны со значением бранных слов и отрицательно оценочных лексем и посвящены их трактовке (слова «козёл», «пед….ст», «больной»). В Большом словаре жаргона под редакцией Мокиенко В.М. зафиксирована вторая инвектива и сексуального и зоосемического типов - «КОЗЛЫ!» в 7 значении («козёл - арест., угол., пренебр. гомосексуалист, пассивный педераст». Из материалов дела видно, что интенсивность фраз отрицательного характера в адрес судебных приставов увеличивалась, а поскольку значение произнесённых слов синонимично (подобно), то можно предположить присутствие градационной структуры высказывания, то есть высокую силу оценки. К тому же нами приведено одно из возможных переносных значений лексемы «козёл». Дополнительные смыслы извлечены нами посредством обращения к лингвокультурным источникам (словарям пословиц и поговорок русского народа). Сам факт возможности переноса названия животного на именование человека является лишним доказательством того, что в число сем как животного, так и человека входят одни и те же семы. Принцип, который используется при переносах свойств животного на человека – «tertium comparationis», где инвектива представляет собой третий член сравнения («ты лиса – лиса хитрая – ты хитрый»). Используя тот же принцип, рассмотрим пословицы раздела «О никудышных людях» (Никудышный человек вообще ничего не стоит. Его ни к какому делу не приставишь. Оценивают его: «от него, как от козла, - ни мяса, ни молока», «зачем попусту козлам сено травить: от них ни шерсти, ни молока»), затем составим формулу сравнения («вы козлы» - «от козла нет пользы» - «вы никудышные люди»). Обратимся также к разделу «Преступление и наказание». (Пословицы и поговорки русского народа. Объяснительный словарь под ред. Зимина В.И., с. 200). «Когда жулику доверяют должность, связанную с общественными материальными ценностями, то говорят: Пустили козла в огород. Доверили козлу капусту охранять. А козла к огороду нельзя подпускать и на пушечный выстрел». Теперь вновь трансформируем смыслы пословиц в формулу в соответствии с принципом сравнения («вы козлы» - «доверять козлу капусту охранять глупо, поскольку он съест капусту» - «доверять вам глупо, так как вы используете своё положение в корыстных целях»). Таким образом, эта инвектива («козлы») представляет собой зоосемантическую метафору – метафору, отсылающую к названию животного и подчёркивающую отрицательные свойства человека («никудышность», «бесполезность», «бесчестность»). Слово «козел», примененное для характеристики людей, является грубопросторечным в условиях официального общения. Употребление в речи этой лексемы (в рамках обозначенных нами значений) недопустимо, поскольку унижает честь и умаляет достоинство лиц, в адрес которых оно произнесено. В устной речи слово «больной» употребляется очень широко по отношению к человеку, который, например, слишком опекает своего ребёнка, слишком любит работу, слишком любит чистоту и т.д. Всё, что не укладывается в сложившиеся стереотипы, может быть оценено этим словом. В процессе анализа мы как раз учитывали ситуацию. Оппонент указывает, что в некоторых случаях мы не вполне правильно пониманием низкий жаргон. Денотативное значение слова «гондон всё-таки именно «презерватив», а «доносчик и ничтожество» - коннотации, позволяющие использовать и воспринимать это слово как оскорбление. Нам представляется, что денотативное значение слова «гондон» (презерватив) реализуется в прямом значении. В криминалистической среде денотативной становится именно сема «лицо», а уже это лицо (человек) получает негативную оценку. Некоторые термины, использованные в диссертации, кажутся оппоненту неудачными стилистически - «выдвиженческая позиция» (невольно ассоциируется с термином первых лет советской власти «выдвиженец»). Термин «выдвиженческая позиция» широко используется в лингвистике текста. Синонимом является термин «сильная позиция». Последнее замечание возникло в связи с разночтением толкования концептов «обида» и «оскорбление». Это разночтение вызвано тем, что оскорбление трактуется посредством понятия «обида». В толковых словарях зафиксированы общеизвестные признаки слова «оскорбление»: «Оскорбить – 'крайне обидеть, унизить кого-либо; уязвить, задеть в ком-либо чувства' / Смертельно оскорбить. Оскорбить чьё-либо достоинство. Осквернить, унизить чем-либо неподобающим, оскорбление – оскорбление чувств, оскорбление словами, оскорбление личности. Оскорбительные поступок, поведение, слова и т.п. Нанести оскорбление». [БТСРЯ, т. 2: 647]. Такая формулировка дублируется: «Оскорбить - ‘крайне обидеть, унизить кого-либо; уязвить, задеть в ком-либо чувства’ Оскорбление - ‘действие по глаголу оскорбить; оскорбительный поступок, поведение, слова» [МАС]. «Оскорбить – тяжело обидеть, крайне унизить», «оскорбительность – свойство оскорбительного. Нечто оскорбительное, причиняющее обиду, унижение» [БАС, т. 8: 1103]. Как видно из приведённых контекстов, в словарных статьях содержатся описательные характеристики. Все дефиниции («обида», «унижение») входят в семантическое поле самого концепта «словесное оскорбление».

Мы благодарим Алексея Анатольевича Калинина за детальное изучение диссертационной работы, согласны с замечаниями, по многим аспектам разделяем его позицию. Остановимся на некоторых вопросах. Безусловно, «Большой словарь русской разговорной экспрессивной речи» можно воспринимать двояко: с одной стороны, как дополнение к словарям общего, тезаурусного типа, которое объединяет сниженную, сугубо разговорную, преимущественно субстандартную лексику и фразеологию, с другой — его можно рассматривать как специальное собрание слов и выражений сниженной экспрессивной речи, русского обиходного общения во всем его разнообразии и без всяческих прикрас. В нашем исследовании мы опирались на данные наиболее известных и авторитетных толковых словарей [Большой толковый словарь русского языка 2000, Толковый словарь Ожегова, Шведовой, 1997]. Их данные считаются основными, используются при определении лингвистических признаков оскорбления. Арготические словари [Грачев, 2003] являются большим подспорьем в работе лингвокриминалистов. Словари арго помогут эксперту правильно истолковать значения арготизмов, выяснить, оскорбление ли перед ним (жаргон-инвектива) или нет. Словари арго помогут определить, что человек относится к уголовному миру и даже к конкретной группе профессиональных преступников (например, к ворам-карманникам, ворам антикварных изделий, карточным мошенникам (шулерам), грабителям, наркодельцам и проч.). Приведём в качестве примера фрагмент лингвистического исследования. Одна из реплик N участника конфликтной ситуации была определена посредством обращения к словарю. Это позволило вычленить и подтвердить значение фразы из контекста разговора N: Привет/ неадекватн’ик / да ещё надо как-то хлебушка покушать /вот /здоровья запастись // за воровство просто обычно руки рубят. Индивидуальный речевой стиль характеризуется выбором выражений («как-то хлебушка покушать /вот /здоровья запастись» // «за воровство просто обычно руки рубят»). Обращение к исторической памяти. Такое наказание за воровство было в Древнем Вавилоне. По законам царя Хаммурапи за воровство из чужих садов рубили руки. В древности на Руси был обычай за воровство руку отрубать. В наше время изречение «рубить руки» значит - «наказывать». В арго есть выражение: дал кусок хлеба добрый человек. Оно означает «неосторожным поведением на допросах рассказал о преступлении своего товарища, которого затем наказали лишением свободы. «Быть здоровым» означает в арго «не находиться под наблюдением правоохранительных органов» (М.А. Грачёв. Словарь тысячелетнего арго. М., 2003). «Здоровья запастись» – обезопасить себя от правоохранительных органов. В завуалированной форме говорящий N сообщает о возможных последствиях неосторожного (с его точки зрения) поведения истца S, могущего повлечь внимание правоохранительных органов. Оппонент считает, что заголовочный комплекс следовало бы рассмотреть в рамках фактора воздействующего субъекта (адресанта, автора), так как именно субъект (адресант) осознанно его создает. Представляется, что все факторы юридизации взаимодействуют, поэтому в процессе исследования текста зачастую сложно их рассматривать изолированно. Прагматические заголовочные комплексы - переходный фактор юридизации (он объединяет признаки (черты) фактора воздействующего адресанта и фактора воспринимающего субъекта). Автор осознаёт воздействующую силу заглавия, а читатель делает выбор: читать статью с таким заглавием или нет. Последнее замечание высказано по поводу отсутствия учёта таких признаков инвективы, как национальная, расовая принадлежность В русской лингвокультуре сформировалась модель негативной оценки личности, которая в речи функционально отождествляется с актом оскорбления. Кусов Геннадий Владимирович выделяет 26 тематических групп. В одну из групп исследователь предлагает включить критерий-использование пренебрежительной лексики дискриминирующей человека по признаку принадлежности к определенной национальности или расе (чукча, пигмей, узкоглазый, чурка, турок). Исследования дискурсов, в которых присутствовали бы такого тематического рода лексемы, обычно проводятся в рамках дел по категории «словесный экстремизм».